— Тогда… в блиндаже, на Ладоге, помнишь?.. Нес меня на руках, и я… я думала, Сережа… А ты сказал — спокойной ночи… ты сказал… Умру, я знаю… Так хотела, чтобы обнял меня тогда… очень крепко обнял… Так хорошо вижу тебя… Помнишь, когда ты на Ладоге… И я сказала, что поеду с тобой в Ереван… Помнишь?.. Ты садился на лошадь, ну, тогда… у штаба, ехать во вторую роту… И я увидела тебя… Я умру… Я хочу, чтобы ты жил долго… долго живи, Сереженька, долго…
— Сильва, маленькая…
— Никогда… никогда не обнимала Евгения, никогда… Слышишь? Никогда не обнимала, слышишь?..
— Ты поправишься. Ты поправишься и… Сильва.
— Я умру. Сережа… Не хочу об этом. Я хочу о тебе… господи, как хорошо, что я могу тебе… все могу сказать… Ты уехал с проклятого болота… мне было очень плохо… Нельзя обмануть душу, нельзя… А я обманывала… Я никогда не буду тебя обнимать, но я тебя люблю… Ты слышишь, Сергей? Ты прости, что сказала… Евгений знает, что я тебя… Знает… Я во сне говорила — «Сережа»… Нехорошо это, плохо это, когда рядом человек, а ты не любишь его… Но я ничего не могла изменить, Сережа… Поцелуй меня… и уходи… Я не могу… Пожалуйста…
Санитарка заплакала. Никишов смотрел на нее. В коридор вышла Эсфирь Матвеевна, сняла белую шапочку.
— Двенадцатая палата, за вторым-то идите! — крикнул кто-то в конце коридора.
— Попрощайтесь… Сергей Васильевич, — сказала Эсфирь Матвеевна.
Желтый свет ручного фонарика едва угадывался на тропе, утоптанной по снегу. Никишов шел за оперативным дежурным по штабу дивизии Волынского, майором в длинной шинели.
— Обрежьте балахон, — сказал Никишов.
— Слушаюсь, товарищ командующий, — сказал майор и подумал: «Выпил командарм, точно, я сразу догадался, когда он в землянку вошел… А говорят — ни капли не принимает».
— Двадцать сантиметров — прочь, — сказал Никишов.
— Слушаюсь! Не успел подогнать по уставному положению, виноват, товарищ командующий.
— Бросьте болтать, Энгельгард, — сказал Никишов, и майор улыбнулся, благо было темно: память-то у командарма… Ведь он узнал фамилию майора только пять минут назад, когда слушал рапорт.
— Здесь, товарищ командующий, — тихо сказал майор, и свет фонаря упал на маленькую, в четыре ступеньки, лесенку, прислоненную к задней стенке фургона на «ЗИС-5».
— Свободны, Энгельгард.
— Слушаюсь!
Желтое пятно от фонарика майора скрылось за темными стволами сосен… Никишов вздохнул, поднялся на две ступеньки, постучал кулаком по фанерной дверце, и неожиданно гулкий звук вспугнул тишину.
— Какого дьявола там? — Голос Волынского был резок. — Входите!
Толкнув дверь, Никишов перешагнул высокий, в полметра, порог фургона.
При ярком свете лампочки под голубым потолком увидел: женщина… совсем девчонка… гимнастерку в руках стиснула… Евгения гимнастерка, с орденами… а, подворотничок подшивала эта…
Волынский — в сером свитере — поднялся с топчана.
— Садись… гостем будешь, — сказал глухо.
Никишов подшагнул к маленькому столику, тяжело уперся о него руками…
— Послушай, Сергей, — сказал Волынский. — Сядь, Сергей…
— Любовь… Мерзко это… Убирайтесь… У него… жена у него умерла… а вы здесь… Уходите…
Никишов снял папаху, уронил к сапогам.
— Ему плохо! — вскрикнула девушка.
Волынский усадил Никишова на топчан, поднял папаху, встряхнул зачем-то…
— Женя… умерла она…
Волынский зажмурился.
— Сильва умерла, — сказал Никишов.
— Молчи… молчи, Сергей.
— Ему надо лечь, — сказала девушка.
— Сильва умерла…
Никишов уснул.
