Только ругал потом себя гвардии рядовой Борзов: не углядел, а ротный — вот он, чертушка конопатый, длинными ногами на поле вымахал…
— Ребята-а! Гвардейцы!.. Морскую душонку Гитлерюге — вон!.. За мно-о-о-о-ой!..
А когда шагали сорок третью версту, бормотал Борзов за спиной ротного:
— Ура, ура… Убьют тебя на немецкой земле, черта, эка радость. По уставу, положено тебе это… бой организовывать, а не впереди бегать… Пойду к Афанасьеву, вот тогда он тебе… Моду взял — впереди бегать… Устав для него не писан. Убьют, а какая польза-то…
— Не пророчь, старый хрен, — Горбатов посмеивался. — Пробегись-ка до третьего взвода, опять колонну растянули.
«Бесполезное это дело — русского мужика перед боем остуживать, — размышлял Борзов, рысцой пробегая в тыл роты. — Словно нечистая сила какая ему душу зажигает, дьявол подзуживает и никаких!»
У раскрытой дверцы «виллиса» стоял Егор Павлович Сурин, курил, сдвинув на затылок новенькую танкистскую фуражку с черным бархатным околышем. Кожаная куртка с двумя рядами начищенных пуговиц была распахнута, на плечах зеленели погоны младшего сержанта с кантом из трофейного красного кабеля.
— Ого! Вот это машиночка! — сказал Марков, сбегая с крыльца.
— А, Михалыч… — Сурин щелчком отбросил окурок. Марков провел ладонью по капоту, блестевшему свежей темно-зеленой краской.
— А здорово сделали, Егор Павлович!
Сурин подмигнул.
— Еще б не здорово! Мастеровых я заве-ел… беда! Понимаешь, приехал, с ходу — к майору Громову. Ага. Так, мол, и так, дельце есть — машинешечку командарма надо подновить. А майор на меня глаза — во: «Да ведь десять дней назад ты, Егор, у нас тут безобразничал, всю мастерскую замучил! Мы же машину отделали, ну, не знаю, как еще надо…» Крутит майор, ага. А я — контрнаступление во фланг. Как это, говорю, безобразничал, товарищ майор? У вас, говорю, патриотизм есть? Или вам, говорю, не совестно, когда этот летун, командующий воздушной армией, подкатывает к штабу фронта на своей машине как король, а я везу Сергея Васильевича — у меня душа вон, стыдобушка?
Марков засмеялся.
— Да нет, тут смеху мало, Михалыч! Я серьезно. Сергею Васильевичу больно наплевать, на чем ездит, знаю я его. А мне?.. А? Чтоб мой командарм этому летуну уступил?.. Завел я майора на полные обороты, гляжу — Семена Прохорыча зовет, главного своего доку. «Егор, говорит, к нам претензии имеет…» Ну, и Прохорыч завелся… А я по мастерской топаю — ребятам патриотизм разжигаю!
— Нет, правда, красиво сделали, — сказал Марков.
— Будь здоров парни повкалывали, от души. Мотор-то ведь новенький поставили, теперь до нашей красули этому летуну куда-а! Два подфарничка — так, аккумулятор — зверь… А сигнальчик-то? С «оппель-адмирала» ребята переставили — симфо-о-ония, Михалыч!
Сурин просунул в машину руку, и чистое трезвучие прокатилось по двору…
— Все, Михалыч, можешь докладывать командарму — транспорт в порядочке! — Сурин лихо захлопнул дверцу. Кто-то окликнул Сурина от ворот:
— Егор Павлыч! Тут немец вот, с бумагой какой-то!
Часовой у ворот, высокий солдат в затянутой новым ремнем шинели, с автоматом на левом плече, стоял рядом с пожилым немцем в черном длинном пальто. Немец снял шляпу.
— Впусти, Ефремов, — сказал Сурин. — Товарищ лейтенант глянет, чего там.
Солдат приоткрыл створку ворот из мелко плетеной стальной сетки, и немец, не надевая шляпы, бочком вошел во двор.
— Покрой кумпол-то, дядя, — сказал Сурин и пошлепал ладонью по верху своей фуражки.
Пухлое лицо старика улыбнулось. Он надел шляпу.
— Драстуте, господа официрен.
— Привет, дядя, — сказал Сурин и глянул на Маркова. — Вот, дядя, товарищ лейтенант. Чего у тебя?
Немец достал из внутреннего кармана пальто целлофановый пакетик, раскрыл и протянул Маркову лист бумаги, сложенный квадратом.
— Пожалюста… читать, да, господин лейтнант. Прошу очен, да.
Марков развернул лист. На толстой бумаге — неровные синие строчки. Посередине листа — одними заглавными буквами:«справка».
— Мне-то можно слушать? — сказал Сурин, кашлянув.
— Почему ж нельзя? Слушай… Справка…
— Ага.
— «Выдана настоящая справка действительно немцу Ханнике Теодору в том…
— По форме написано, — сказал Сурин.
— …в том, что он во время нашей работы у него по хозяйству его ресторана «Шютценхауз», взятых из лагеря, никаких мер по нашему наказанию не оказывал. Жилье предоставил хорошее с печным отоплением (торфобрикетом), жалоб на питание особых не имеем. Также должны честно отметить, когда обнаружил нас, как мы слушали Москву по его приемнику, боясь, что он донесет по индстанции…»
— По инстанции, чай?
— Да я читаю, как тут написано, — усмехнулся Марков. — «…по индстанции не донес, в виду чего мы слушали товарища Левитана беспрепятственно. Политически настроен сознательно, предъявлял нам в праздник 7 ноября 1944 года партбилет социал-демократической германской партии с 1921 года».
— Гляди ты, — сказал Сурин.
— Выдана настоящая для предъявления командованию Красной Армии на предмет справедливого отношения к Ханнике Теодору 1891 года рождения.
К сему: Моняков Федор Федорович…
— Ага, славянин…
