«По моим подсчетам, на Восточном фронте сейчас у немцев около 100—103 дивизий (пехотных) и 32 — танковые и механизированные.
Группа армий «Висла» — двадцать пять пехотных и восемь танковых дивизий.
Группа армий «Центр» — около двадцати пехотных и восемь танковых дивизий.
Группа армий «Юг» — девятнадцать пехотных и девять танковых дивизий.
На ваш запрос о перспективах отвода немецких войск с Балкан, из Италии, Норвегии и Курляндии могу с достаточной долей уверенности сообщить, что Гитлер категорически отказался эвакуировать эти войска.
Подтверждаю запрос о курляндской группировке. В ближайшее время эвакуация не планируется. В группе «Курляндия» — двадцать пехотных и две танковые дивизии. Эвакуироваться будут лишь четыре пехотные дивизии и одна танковая, вероятно — в район Данцига, Гдыни, уточнение сообщим.
Привет!
Э-э, полководец Никишов, тебе пачки до утра не хватит. Надо перестать дымить, горло как наждаком натерли…
Полководец, полководец…
А ведь это Климент Ефремович первый нас назвал полководцами, да, да, он…
Накурился я тогда, как сейчас, даже виски ломило, мы все накурились, все парни нашей группы, до головокружения, в палатке сизо от дыма было… Дождь еще барабанил по брезенту, зябко было, кое-кто набросил на плечи шинели… Что мы тогда отрабатывали?.. Документацию начальника оперативного отдела штаба корпуса… Комдив Леонтьев дал нам такую заковыристую обстановку, что пришлось капитально попотеть над картами… Карандаши еще были такие дрянные, терпения не хватало каждую минуту чинить… Мне-то еще повезло, у Давыдова были трофейные, японские, с Халхин-Гола, я ими пользовался.
Мы растерялись, пожалуй, когда Давыдов вдруг скомандовал не своим, натужным голосом: «Встать! Смирно!» Мы вскочили за столиками, у кого-то повалился складной железный стул. Кого-кого, а маршала Ворошилова мы уж никак не ждали в этот дождливый августовский денек…
«Здравствуйте… полководцы, — улыбнулся он, хорошо так улыбнулся, и у нас отлегло от души. — Эко вы поднакурили, братья академики». Мы тоже хорошо ему ответили: «Здраст, товарищ маршал!»
Ворошилов сказал: «Тихо, академики, я от вашего начальника потихоньку убежал, а вы кричите… Он меня четыре часа по лагерю водит, загонял совсем…»
— Товарищ маршал, пожалуйста… — Давыдов подставил стул.
Маршал расстегнул серый плащ, снял простую полевую фуражку, потер указательным пальцем маленькую звездочку — наверное, это была привычка…
А потом?.. Потом… да, сказал: «Нуте-с, полководцы, как стратегия поддается? Или не очень? Баба капризная — стратегия, по себе знаю».
Мы засмеялись, и Ворошилов смеялся.
— Какие мы полководцы, товарищ маршал, так, кандидаты, ростом не вышли, — сказал Давыдов.
— Это что ж вы, товарищ Давыдов, намек мне, а? — прищурился Ворошилов. Мы рассмеялись. — Я вас помню еще по киевским маневрам… Были ведь?
— Был, Климент Ефремович!
— Не в росте, нет, дело-то, товарищ Давыдов… У немцев кто был самый талантливый полководец?..
— Шлиффен, товарищ маршал, — сказал Санадзе.
— Фон Мольтке. Фон Мольтке-старший, товарищи. Немцы называют его гениальным полководцем, но допустим, что он был просто талантливым. Так вот, товарищи полководцы, первого октября тысяча восемьсот двадцать третьего года принц Вильгельм Прусский на смотре замечает в самом конце шеренги офицеров этакого заморыша, худющего, бледненького лейтенантика… Это и был лейтенант лейб-полка его величества короля Пруссии фон Мольтке. Только месяц тогда прошел, как лейтенант перебрался с датской службы на прусские хлеба, и отвалило ему начальство денежное содержание в пятьдесят марок двадцать пять пфеннигов, да-с. Вильгельм изрек: «Господа, кажется, этот офицер не очень хорошее приобретение…» Но принц оказался паршивеньким пророком. Генерал фон Мольтке положил, как говорится, к ногам своего короля Вену, а через Мец и Седан привел немцев в Париж, вдрызг расколошматив Наполеона Третьего… Так-то, товарищ Давыдов, обстоит дело с вашей немарксистской теорией о росте полководца…
Мы смеялись, а Ворошилов сказал:
