— Повернись ты на другой бок, орешь со сна, черт…
Утих Борзов.
А в девять часов тридцать минут на просеке в сосновом немецком лесочке…
— Гвардии рядовой Борзов!
— Я!
— Ко мне!
Двадцать пять шагов Борзову до гвардии подполковника Афанасьева…
— Гвардии рядовой Борзов для получения правительственной награды прибыл!
— Поздравляю, товарищ Борзов… Да ты, старый солдат… держись…
Ничего уж не видел Борзов, а ответил не хуже других:
— Служу Советскому Союзу!
А гвардии подполковник сделал шаг к Борзову, обнял — росточком-то оба левофланговые…
— Полному кавалеру ордена Славы — ура!..
— Господин обер-лейтенант, мы уже четвертый день сидим в этом проклятом Данциге и…
— Мы?.. Это я сижу, а вы, любезный, только состоите у меня на службе, — насмешливо сказал Коробов и отвернулся от Эриха, стал смотреть на парадный подъезд данцигского сената.
— Да, конечно, господин обер-лейтенант, но если мы пробудем здесь еще день или два, то никогда не выберемся…
— Идите в машину, Эрих, черт бы вас побрал!
Эрих побрел к «паккарду», что стоял рядом с самоходкой, заехавшей на тротуар…
Четыре дня назад Коробов узнал у соседа за столиком в ресторане «Густав», капитана-сапера, что пропуск на выезд из Данцига можно получить только в канцелярии начальника гарнизона, командира двадцать четвертого корпуса генерала артиллерии Фельцмана. «Но это трудно, — сказал капитан. — Едва ли вам удастся получить этот пропуск в рай, мой друг. Вот если вы найдете общий язык с адъютантом Фельцмана лейтенантом Нойманном… Но я знаю этого мордастого — сволочь, себе на уме… Впрочем, попробуйте. Если у вас найдется кое-что в кошельке… А на ваше командировочное предписание из Берлина надежд мало, в Данциге сейчас полно офицеров, которым отменены командировки, генералу Фельдману приказано собрать в Данциге всех, кто способен стрелять в иванов…»
— Стрелять в иванов я не собираюсь, господин капитан… Я сам иван… Очень рад с вами познакомиться, господин капитан. Будете в Берлине — милости прошу, меня можно найти в министерстве пропаганды.
— О, вы из ближних к солнцу? — усмехнулся капитан.
— Офицер для поручений граф Владимир Толмачев — ваш покорный слуга.
Капитан молча смотрел в лицо Коробову, густые брови прихмурились.
— Ваши единокровные повесят вас раньше, чем меня, граф. Не завидую.
— Вот поэтому мне и нужна ваша помощь, господин капитан…
— Пауль Шлиппенбах.
— Я рад вас встретить, господин Шлиппенбах.
— О какой помощи вы говорите, граф?
— Вы знаете, где найти этого… как вы сказали?.. Нойманна? Господин капитан, поверьте, я постараюсь отблагодарить вас…
— Я просто помогу вам унести ноги из этой мышеловки… Вы же совсем мальчик, граф… Сколько вам?
— Двадцать.
— А мне уже… мне сорок три. Я остался один в семье Шлиппенбахов. Господу было угодно угробить двоих моих младших братьев… А неделю назад погиб и третий брат… Я постараюсь найти этого прощелыгу Нойманна… Три дня меня, к сожалению, не будет в Данциге, но я вас буду ждать у сената, как только вернусь. В пять часов дня, граф.
— Господин Шлиппенбах!
— Пустяки. Бегите из этой мышеловки. Пауль Шлиппенбах сделает доброе дело накануне встречи с братьями, да… Русские не выпустят никого из этой мышеловки, это истина… До свидания, граф.
…Коробов вздрогнул — кто-то окликнул его:
— Граф!
Капитан Шлиппенбах улыбнулся, и Коробов почувствовал запах спиртного.
— Господин капитан! А я, признаться…
Густые темные брови капитана — вразлет.
— Шлиппенбахи всегда держат свое слово, граф.
— Прошу прощения, господин капитан…
Шлиппенбах взял Коробова под локоть.
— Вы знаете, граф, я должен преклонить перед вами повинную голову. Да, да. Пауль Шлиппенбах думал, что попадет в рай, если поможет русскому мальчику спастись из мышеловки… Но Пауль Шлиппенбах — болван, старый болван. Настоящий добряк — это лейтенант Нойманн… Вы понимаете?
— Ни дьявола я не…
— Когда я сказал этому добряку, что мне нужен пропуск, Нойманн перетрусил… Он сказал, что больше не может рисковать головой и…
— Значит, он уже выдавал эти пропуска?
— Мальчик мой, да Нойманн выжал из этих паршивых бумажек не одну тысячу марок! Я прижал его к стенке, он признался, что выдал уже восемьдесят четыре пропуска! Восемьдесят четыре, а? Ну и восемьдесят пятый он вручил мне, как говорят американцы, на «леньяп», в придачу к восьмидесяти четырем… Извольте получить.
Коробов улыбнулся… Он смотрел, как Шлиппенбах расстегивал пуговицы мятой шинели, рылся в левом нагрудном кармане кителя.
— Извольте…
Синяя бумажка… Печать штаба двадцать четвертого корпуса… Четким почерком написано: «Обер-лейтенант В. Толмачев, Берлин, Министерство пропаганды»…
— Вы… вы запомнили мою фамилию? — Голос Коробова дрогнул. — Господин капитан, поверьте, я так благодарен вам, что…
— Когда-то я был инженером и запоминал более трудные вещи, чем русская фамилия… Не надо вам лезть в карман, мальчик мой. Мне ничего не нужно. Братья примут меня и с пустым карманом… А вы убегайте из мышеловки.
— Я не забуду вас, господин Шлиппенбах…
