– Дорогая мадемуазель Беарн, – проговорил вошедший в гостиную Анри, – ни один не проявит такой жестокости, чтобы обречь вас на молчание. Наши призраки вполне цивилизованны и не приговорят даму к столь суровому наказанию.
Мадемуазель Беарн рассмеялась. В эту минуту в комнату вошел граф, и слуги подали ужин. За столом он говорил мало, пребывая в задумчивости, и только несколько раз заметил, что с тех пор, как был здесь в последний раз, место невероятно изменилось.
– Прошло много лет, – признался де Вильфор, – и хотя в общих чертах пейзаж остался тем же, он рождает совсем другие чувства.
– Неужели когда-то пейзаж выглядел красивее, чем сейчас? – удивилась Бланш. – Мне это кажется маловероятным.
Взглянув на дочь с меланхолической улыбкой, граф ответил:
– Когда-то картины природы радовали меня так же, как сейчас радуют тебя. Пейзаж не изменился, но время изменило меня. Сознание утратило иллюзии и свежесть восприятия! Если, дорогая Бланш, ты когда-нибудь вернешься сюда через много лет, то, возможно, вспомнишь и поймешь чувства твоего отца.
Под впечатлением этих слов Бланш умолкла и представила то далекое время, о котором говорил граф. Подумав, что его самого тогда уже не будет в живых, она опустила голову, чтобы спрятать слезы, и взяла отца за руку. А тот, желая скрыть чувства, нежно ей улыбнулся, встал из-за стола и отошел к окну.
Утомленные долгим путешествием, все рано разошлись по комнатам.
Пройдя по длинной галерее, украшенной дубовыми панелями, Бланш оказалась в своей спальне. Надо сказать, что обширное пространство, высокие старинные окна и, как результат всего этого, мрачная атмосфера не примирили ее с удаленным расположением комнаты в древней части замка. Мебель здесь также была старинной. Кровать, покрытая голубым атласным покрывалом с золотой кружевной каймой, скрывалась за высоким балдахином с пологом; стены украшали поблекшие гобелены. Все вокруг казалось Бланш удивительным. Взяв у служанки лампу, она принялась рассматривать настенные изображения и узнала на них сцены покорения Трои, хотя выцветшие краски и выглядели насмешкой над героическими событиями. Бланш рассмеялась нелепости ситуации, но вскоре вспомнила, что соткавшие гобелен мастера, так же как и великий поэт, чьи огненные строки они пытались передать, давно обратились в прах, и с трудом сдержала слезы.
Строго-настрого приказав разбудить ее до восхода солнца, Бланш отпустила горничную, а чтобы развеять печаль непрошеных мыслей, распахнула окно и вновь восхитилась красотой природы. Окутанные темнотой земля, воздух и море отдыхали в неподвижности. По безмятежному небу медленно плыли легкие облака, а между ними время от времени вспыхивали и трепетали звезды. Мысли обратились к Высшему Создателю всего сущего, и сама собой родилась молитва – более горячая и искренняя, чем те, что звучали под монастырскими сводами. Бланш просидела у окна до тех пор, пока полночное покрывало не раскинулось над окрестностями. Только тогда она легла в постель и предалась сладкому сну, знакомому только здоровому и счастливому невинному созданию.
Бланш проспала намного дольше, чем собиралась: уставшая с дороги служанка разбудила ее перед завтраком. Разочарование, однако, тут же забылось, стоило открыть окно и увидеть с одной стороны сияющее в утренних лучах море с парусами и весельными лодками, а с другой – свежий от росы лес, бескрайние равнины и возвышающиеся вдалеке синие горы.
Вдохнув свежий воздух, Бланш разрумянилась и с удовольствием встретила новый день.
«Интересно, кто придумал монастыри? – спросила она себя. – И кто убедил людей в них уединяться? Кто превратил религию в притворство, старательно оградив от всего, что способно вызвать веру? Бог с радостью принимает почитание благодарного сердца. А мы, видя его славу, испытываем особенно глубокую признательность. За долгую череду скучных дней в монастыре я ни разу не испытала столь же горячей преданности, как за те несколько часов, что провела здесь. Достаточно посмотреть вокруг, чтобы принять Бога в сокровенной глубине сердца!»
Бланш закрыла окно и отправилась в столовую, где за столом уже сидел граф де Вильфор. Сияние свежего утра рассеяло его меланхолические размышления, и он заговорил с дочерью, приветливо улыбаясь. Вскоре появился Анри, а следом вошли графиня и мадемуазель Беарн. Все оценили вдохновляющее влияние пейзажа. Даже графиня до такой степени подобрела, что милостиво приняла любезности мужа и лишь однажды забыла о великодушии, спросив, есть ли здесь соседи, способные сделать «это варварское место» более терпимым, и считает ли граф, что она сможет существовать без развлечений.
