– Нет, мадемуазель, – отказалась Доротея. – Если бы вы знали столько же, сколько знаю я, то не просили бы. Это слишком тяжело. Я часто стараюсь прогнать печальные воспоминания, но они все равно возвращаются. Снова и снова я вижу дорогую госпожу на смертном одре и слышу каждое ее слово. Ужасающая была сцена!
– Почему ужасающая? – уточнила удивленная Эмили.
– Ах, мадемуазель! Разве смерть не всегда ужасна? – в свою очередь спросила Доротея.
В ответ на другие вопросы Бланш экономка просто промолчала. Заметив в ее глазах слезы, Эмили воздержалась от дальнейших расспросов и даже постаралась отвлечь внимание подруги, пригласив ее в сад, где как раз в это время появились граф, графиня и месье Дюпон.
Едва завидев Эмили, граф пошел навстречу и представил ее графине в столь любезных выражениях, на какие был способен только отец. Эмили в большей степени ощутила благодарность, чем неловкость. Графиня встретила гостью с одной из тех очаровательных улыбок, которые порой себе позволяла. Нынешнее ее настроение стало следствием проведенной с ней графом беседы относительно Эмили. Трудно представить, как прошла встреча с аббатисой, которую граф только что посетил, но его обращение к гостье отличалось необыкновенной добротой. Сама же она испытала глубокую благодарность, поскольку с первой минуты знакомства прониклась к графу искренним доверием.
Прежде чем Эмили успела поблагодарить за гостеприимство и выразить намерение немедленно переехать в монастырь, граф и графиня пригласили ее остаться в замке, выразив такую дружескую сердечность, что, несмотря на желание увидеть знакомых монахинь и всплакнуть над могилой отца, она согласилась провести в гостях еще несколько дней.
В то же время она обратилась к аббатисе с письмом, в котором сообщила о возвращении в Лангедок, и попросила принять ее в монастырь в качестве пансионерки. Также она написала месье Кеснелю и Валанкуру, причем последнего уведомила только о том, что приехала во Францию, а поскольку не знала, где тот находится, адресовала послание брату в Гасконь.
Вечером мадемуазель Бланш и месье Дюпон отправились вместе с Эмили в дом Лавуазена, где провел последние дни и умер Сен-Клер. Конечно, время смягчило боль утраты, хотя и не стерло окончательно, а знакомые места навеяли элегические воспоминания. Лавуазен пребывал в добром здравии, и, казалось, так же, как прежде, наслаждался жизнью. Он сидел на скамейке возле дома и с удовольствием наблюдал за играми внуков, время от времени подбадривая тех, кто замешкался. Он сразу узнал Эмили и обрадовался встрече, а та в свою очередь была счастлива услышать, что после ее отъезда в большой семье не случилось печальных событий.
– Да, мадемуазель, – признался старик, – слава богу, все мы живем дружно. В Лангедоке не найти семьи крепче.
Подняться в комнату, где умер отец, Эмили не осмелилась и после получасовой беседы с Лавуазеном и его близкими покинула дом.
Во время жизни в Шато-Ле-Блан ей часто доводилось наблюдать глубокую, хотя и молчаливую меланхолию месье Дюпона. Сожалея о самообмане, лишавшем достойного шевалье мужества уехать, Эмили решила покинуть замок, как только позволит уважение к графу и графине де Вильфор. Уныние друга вскоре встревожило хозяина дома, и в ответ на расспросы Дюпон поведал о своей безнадежной любви. Впрочем, графу оставалось лишь сочувствовать, хотя втайне он решил при случае похлопотать за него. Учитывая деликатное положение Дюпона, граф слабо возражал против намерения того уехать на следующий день, однако взял с него слово вернуться при более благоприятных обстоятельствах. Сама же Эмили, хоть и не могла ответить на чувства Дюпона, глубоко ценила его благородство и испытывала признательность за помощь. С теплыми чувствами она вышла проводить шевалье домой, в Гасконь, а тот простился с таким искренним выражением почтительной любви и печали, что граф еще глубже заинтересовался его судьбой.
Спустя несколько дней Эмили тоже покинула Шато-Ле-Блан, но только после того, как пообещала графу и графине вскоре нанести визит.
Аббатиса встретила Эмили с той же материнской добротой, как и прежде, а монахини приняли как давнюю подругу. Знакомые монастырские стены вызвали грустные воспоминания, однако вместе с ними пришла благодарность Богу за спасение от многочисленных опасностей. Хоть Эмили и всплакнула над могилой отца, горе потери близкого человека уже утратило прежнюю остроту.
