– Увы, дорогая! Когда доживете до моих лет, вы не станете плакать по пустякам. Надеюсь, ничего серьезного не случилось?
– Нет, Доротея. Ничего серьезного, – согласилась Эмили.
Экономка наклонилась, чтобы поднять выпавший из бумаг какой-то предмет, и изумленно воскликнула:
– Пресвятая дева! Что я вижу?
Не в силах устоять на ногах, она присела на ближайший стул.
– Что с вами? – спросила встревоженная Эмили.
– Это же она! Точно такая, какой была незадолго до смерти! – воскликнула экономка.
Эмили испугалась, что бедная женщина внезапно тронулась умом, но попросила объясниться.
– Этот портрет! Откуда он у вас, мадемуазель? Это же моя дорогая госпожа!
Доротея положила на стол миниатюру, когда-то обнаруженную Эмили среди бумаг отца, – ту самую, над которой он проливал горячие слезы. Вспомнив его необычное поведение, Эмили разволновалась настолько, что не смогла задать вопросы, на которые мечтала получить ответы, и только уточнила, действительно ли это портрет покойной маркизы.
– Ах, мадемуазель! – воскликнула экономка. – С какой стати мне так трепетать, если это не моя госпожа собственной персоной? Вот, смотрите: голубые глаза, такие мягкие и нежные! И взгляд тот самый, какой я не раз видела, когда она сидела в задумчивости. А потом по щекам ее текли слезы, но госпожа никогда не жаловалась! Этот взгляд – кроткий и сдержанный – разбивал мое сердце и заставлял особенно ее любить!
– Доротея! – серьезно обратилась к ней Эмили. – Меня интересует причина этого горя, причем намного глубже, чем вам может показаться. Прошу вас, не отказывайтесь отвечать на мои вопросы. Поверьте, это не праздное любопытство.
Произнеся эти слова, Эмили вспомнила бумаги, среди которых находилась миниатюра, и уже не усомнилась, что они касались маркизы де Виллеруа. Однако вместе с этим соображением пришло и сомнение: можно ли выяснять странные обстоятельства, которые отец явно пытался скрыть. Она смогла бы преодолеть любопытство в отношении маркизы, как преодолела любопытство, невольно прочитав навсегда сохранившиеся в памяти ужасные слова, если бы не сомневалась, что в бумагах хранилась история этой особы или что рассказ Доротеи мог попасть под запрет отца. То, что знала экономка, наверняка знали и многие другие люди. Поскольку казалось маловероятным, что Сен-Обер пытался скрыть то, что дочь могла узнать простым путем, Эмили решила, что если в уничтоженных бумагах и излагалась история маркизы, то это были не те обстоятельства, которые могла поведать Доротея, а потому не постеснялась забросать экономку вопросами.
– Ах, мадемуазель! – покачала та головой. – Эту печальную историю мне нельзя рассказывать и сейчас. Но что я говорю? Мне никогда нельзя ее рассказывать. С тех пор прошло много лет, но я не говорила о маркизе ни с кем, кроме мужа. И от меня он услышал много подробностей, о которых больше никому не известно. Я служила маркизе во время ее болезни, а потому видела и слышала больше, чем ее супруг. Ах, господи! До чего же она была терпелива! А когда умирала, я думала, что умру вместе с ней.
– Доротея, – перебила ее Эмили, – можете не сомневаться, что я не пророню ни слова из того, что вы мне расскажете. Повторяю, у меня есть особые причины интересоваться судьбой маркизы, и я готова торжественно пообещать, что не открою вашу тайну.
Серьезность Эмили заметно удивила Доротею. Несколько мгновений она молча смотрела на гостью и, наконец, ответила:
– Мадемуазель, ваш взгляд говорит сам за себя. Он так напоминает взгляд госпожи, что порой мне кажется, будто я вижу ее перед собой. Если бы вы оказались дочерью маркизы де Виллеруа, то и тогда не смогли бы походить на нее больше. Но скоро подадут обед. Не пора ли вам спуститься в столовую?
– Но сначала пообещайте исполнить мою просьбу.
– Может быть, мадемуазель, прежде вы объясните, как портрет попал к вам в руки и почему вы так интересуетесь судьбой моей госпожи?
– Извините, Доротея, но и у меня есть особые причины хранить молчание, – возразила Эмили. – По крайней мере до тех пор, пока я не узнаю больше. Запомните: я вовсе не обещаю когда-нибудь их назвать, так что не соглашайтесь удовлетворить мое любопытство в надежде, что я удовлетворю ваше. Дело в том, что эта тайна касается не меня одной, иначе я не настаивала бы на ее сохранении. Так что пусть уверенность в моей чести убедит вас поведать то, о чем я прошу.
– Что же, мадемуазель, – ответила Доротея после долгого молчания, – вы действительно проявляете необычный интерес. И этот портрет, и ваше сходство с ним заставляют меня думать, что у вас действительно веские на то причины. Поэтому я доверюсь вам и расскажу то, что не рассказывала никому, кроме мужа, хотя кое-кто и догадывался. Я поведаю вам подробности смерти моей госпожи и поделюсь кое-какими подозрениями. Но сначала поклянитесь всеми святыми…
И Эмили торжественно пообещала не передавать ни слова из того, что услышит от экономки.
– Но вот звучит сигнал к обеду, – заспешила та. – Мне пора.
– Когда же я снова вас увижу? – настойчиво спросила Эмили.
Доротея задумалась и наконец ответила:
