– Когда приехал доктор, – продолжила рассказ Доротея, – увы, слишком поздно! – то поразился ее виду, потому что вскоре после смерти лицо маркизы ужасно почернело. Выпроводив из комнаты всех слуг, он начал задавать мне странные вопросы, в особенности относительно ее нездоровья. Слушая мои ответы, он качал головой и, казалось, о чем-то сосредоточенно думал. Но я поняла его слишком хорошо, хотя никому ничего не сказала, кроме мужа, а он потребовал держать язык за зубами. Некоторые из слуг тоже кое-что заподозрили, и по округе поползли странные слухи. Услышав о смерти супруги, маркиз заперся у себя и не принимал никого, кроме доктора, который проводил у него по часу, если не больше. После этого доктор уже ни разу не заговаривал со мной о госпоже. Когда ее хоронили в церкви монастыря, вон там… если выйдет луна, вы увидите башни, мадемуазель… все вассалы пришли проводить госпожу в последний путь, и все плакали, потому что она много помогала бедным. Маркиз впал в глубокую печаль, а порой предавался таким жестоким приступам ярости, как будто терял рассудок. Спустя некоторое время он отправился на войну. Вскоре все слуги, кроме нас с мужем, получили расчет. Больше я его не видела. В замок он не вернулся, хотя здесь было очень хорошо, и так и не достроил прекрасные комнаты в западном крыле. До приезда графа замок стоял закрытым.
– Смерть маркизы выглядит необычной, – заметила Эмили, желая знать больше, чем осмелилась сказать экономка.
– Да, мадемуазель, – согласилась Доротея. – Действительно необычная кончина. Я поведала все, что видела своими глазами, так что можете легко догадаться, о чем я думаю. Не могу сказать больше, так как не желаю распространять неприятные графу слухи.
– Вы правы, – согласилась Эмили. – Но где скончался сам маркиз?
– Кажется, на севере Франции, – ответила Доротея. – Я очень обрадовалась, узнав, что граф де Вильфор собирается здесь жить, потому что на протяжении многих лет это место оставалось заброшенным. Здесь раздавались такие странные звуки, что мы с мужем решили переселиться в соседний коттедж. Ну вот, мадемуазель, теперь уж точно я рассказала все, что знаю. А вы помните, что обещали никому об этом не говорить.
– Обещала, – подтвердила Эмили, – и сдержу слово. Ваш рассказ заинтересовал меня больше, чем вы думаете. Вот только хотелось бы услышать имя того шевалье, которого вы считали достойным маркизы.
Доротея, однако, наотрез отказалась и вернулась к теме внешнего сходства Эмили с маркизой.
– Есть еще один портрет госпожи – он висит в одной из комнат запертой анфилады. Как я слышала, он был написан перед свадьбой, и там она похожа на вас еще больше, чем на миниатюре.
Когда Эмили выразила острое желание увидеть этот портрет, Доротея заявила, что не хочет отпирать эти комнаты. Однако Эмили напомнила, что граф намеревался их открыть, и тогда экономка призналась, что ей было бы легче войти туда вместе с Эмили, и, в конце концов, пообещала показать портрет.
Было уже очень поздно, а рассказ о страшных событиях подействовал на Эмили слишком глубоко, чтобы отправиться в анфиладу немедленно. Поэтому она попросила экономку прийти завтра вечером, когда их никто не заметит. Помимо желания увидеть портрет ею двигало любопытство посетить ту самую комнату, где маркиза умерла, тем более что Доротея утверждала, будто бы там все осталось в том же виде, как в день похорон: и мебель, и кровать. Мрачные чувства в ожидании грустного зрелища гармонировали с ее нынешним гнетущим настроением, а жизнерадостные впечатления скорее усилили бы, чем облегчили, депрессию. Возможно, Эмили слишком глубоко поддалась меланхолии и неразумно оплакивала несчастье, на которое никак не могла повлиять, хотя искренне сожалела о падении человека, когда-то любимого всей душой.
Доротея пообещала вернуться завтра с ключами от анфилады, пожелала доброй ночи и удалилась.
Эмили, однако, осталась у окна, размышляя о трагической судьбе маркизы и в суеверном ужасе ожидая возвращения музыки. Впрочем, тишина ночи долго оставалась нерушимой, если не считать шелеста ветра в лесу и звона монастырского колокола, пробившего час. Эмили отошла от окна, присела на кровать и погрузилась в привычные грустные мысли, когда внезапно тишину нарушила вовсе не музыка, а странные звуки, доносившиеся то ли из соседней комнаты, то ли снизу. Рассказ об ужасной трагедии и произошедших впоследствии таинственных событиях до такой степени потряс воображение Эмили, что на миг она поддалась суеверным страхам. Звуки, однако, не повторились. Эмили легла в постель и, только уснув, забыла жуткую историю маркизы.
