Испуганная Эмили снова заглянула под балдахин, однако не заметила ничего, кроме черного бархата. Доротея расплакалась, и слезы принесли ей облегчение.
– Ах! – проговорила она наконец. – Вот здесь я сидела той ужасной ночью, держала госпожу за руку, слушала ее последние слова и разделяла страдания.
– Не поддавайтесь тяжелым воспоминаниям, – попросила Эмили. – Лучше покажите портрет, о котором вы говорили, если это не слишком для вас тяжело.
– Он висит в алькове, – ответила экономка, подходя к небольшой двери в изголовье кровати.
Эмили с лампой в руке последовала за ней.
– Вот моя госпожа, мадемуазель. – Доротея указала на портрет дамы. – Собственной прекрасной персоной! Так она выглядела, когда приехала сюда, в Шато-Ле-Блан. Видите, она была цветущей и полной жизни, как вы, а очень скоро встретила свой конец!
Пока Доротея говорила, Эмили внимательно рассматривала изображение, обладавшее определенным сходством с миниатюрой, хотя выражение лица на них несколько отличалось. Однако в чертах женщины на портрете сквозила та же задумчивая меланхолия, что была характерна и для миниатюры.
– Пожалуйста, мадемуазель, встаньте возле портрета, чтобы я посмотрела на вас обеих, – попросила добрая женщина, а когда просьба была исполнена, снова воскликнула, изумляясь сходству.
При взгляде на портрет Эмили подумала, что где-то видела очень похожее лицо, хотя и не могла вспомнить, где именно.
Здесь сохранилось много вещей покойной маркизы: на кресле лежал как будто только что снятый халат, тут и там – различные предметы туалета. На полу стояли черные атласные туфли, на туалетном столике были небрежно брошены перчатки и черная вуаль. Едва Эмили коснулась ее, чтобы рассмотреть, вещь начала рассыпаться.
– Ах! – вздохнула Доротея. – Эту вуаль оставила здесь сама госпожа, и больше никто и никогда ее не трогал!
Эмили вздрогнула и положила вуаль на место.
– Я хорошо помню, как госпожа ее снимала, – продолжила Доротея. – Она только что вернулась с прогулки по саду, куда я уговорила ее отправиться. Я еще сказала, как хорошо она выглядит, а маркиза в ответ слабо улыбнулась. Но ни одна из нас и не думала, что эта ночь станет последней!
Она снова расплакалась, взяла вуаль и накинула на голову Эмили, отчего та вздрогнула и попыталась ее сбросить, но Доротея попросила так постоять хотя бы минуту.
– Я подумала, что в этой вуали вы станете еще больше похожи на мою дорогую госпожу. Пусть же ваша жизнь окажется счастливее, чем ее!
Эмили наконец сняла вуаль, положила на прежнее место и принялась осматривать комнату, где все говорило о покойной маркизе. В большой нише с витражным окном стоял стол, на котором лежало серебряное распятие с открытым молитвенником. Эмили вспомнила, что, по словам экономки, госпожа часто играла здесь на лютне, а вскоре увидела и сам инструмент: он лежал на углу стола, словно только что оставленный той рукой, которая так часто его оживляла.
– Печальное одинокое место! – вздохнула Доротея. – После смерти госпожи я не нашла сил навести порядок ни здесь, ни в спальне, а маркиз больше ни разу сюда не входил. Так что все осталось точно таким же, как в день похорон.
Пока экономка говорила, Эмили с интересом рассматривала удивительно красивую испанскую лютню, а потом неуверенно взяла ее в руки и осторожно тронула струны. Даже расстроенные, они издали глубокий, полный звук. Доротея вздрогнула и проговорила:
– Госпожа так любила эту лютню! И в последний раз играла на ней вечером перед смертью. Как обычно, я пришла, чтобы ее раздеть. Услышала доносившуюся из этой комнаты мелодию и остановилась, чтобы послушать. Хоть и печальная, музыка звучала так красиво! Устремив полные слез глаза к небу, госпожа пела вечернюю песню, нежную и торжественную. Голос ее дрожал. Потом она на миг остановилась, вытерла слезы и продолжила уже тише. Ах, я часто слушала, как поет госпожа, но ни разу ее пение не было таким проникновенным. Я сама едва не расплакалась. Наверное, перед этим она молилась, потому что рядом лежала раскрытая книга. Так она и осталась на столе. Пойдемте отсюда, мадемуазель. Сердце мое разрывается!
Вернувшись в спальню, она снова захотела посмотреть на кровать. Когда они оказались возле ведущей в гостиную приоткрытой двери, в тусклом свете лампы Эмили заметила в темной части комнаты легкое движение. Нервы ее были уже расшатаны от переживаний, иначе видение, будь то настоящее или воображаемое, не произвело бы столь глубокого впечатления. Эмили постаралась скрыть испуг от Доротеи, однако та заметила ее изменившееся лицо и спросила, не больна ли она.
– Пойдемте отсюда скорее, – попросила Эмили. – В этих комнатах тяжелый воздух.
Но, представив, что придется пройти по комнате, где только что мелькнула пугающая тень, она ослабела и без сил присела на край кровати.
Решив, что мадемуазель глубоко переживает случившуюся здесь трагедию, Доротея попыталась ее подбодрить: присела рядом и принялась рассказывать новые подробности истории, совсем не думая о том, что они могут доставить Эмили еще большее огорчение.
