Эмилия помнила все, что рассказывал ей о Монтони Валанкур накануне отъезда из Лангедока и как он старался отговорить ее от этого путешествия. Впоследствии ей не раз казалось, что эти страхи были пророческими, и теперь они явно подтверждались. Рисуя образ Валанкура, сердце ее томилось тщетным сожалением, но рассудок тотчас подоспевал с утешением, слабым сначала, но постепенно крепнувшим под влиянием размышления. Она сознавала, что, как ни велики ее страдания, она и теперь не захотела бы навлечь несчастья на любимого человека и, что бы ни довелось ей вынести впредь, ей по крайней мере не придется упрекать себя.
Ее грустному настроению вторило унылое завывание ветра в коридорах и вокруг замка. Веселое пламя дров давно погасло, и Эмилия сидела, уставив глаза в потухающую золу. Вдруг сильный порыв ветра, промчавшись по коридору, потрясая дверь и оконные рамы, заставил ее вздрогнуть. От порыва ветра сдвинулся даже стул, приставленный к двери, и эта дверь, ведущая на потайную лестницу, открылась наполовину. Страх и любопытство проснулись в душе Эмилии с новой силой. Она вынесла лампу на лестницу и постояла там в колебании: спуститься ли ей вниз? Но опять глубокое безмолвие и окружающий мрак наполнили ее ужасом. Решившись наконец навести справки завтра, когда при дневном свете будет легче произвести осмотр, она затворила дверь и приставила к ней тяжелую мебель.
После этого она улеглась в постель, оставив горящую лампу на столе, но ее тусклый свет, вместо того чтобы рассеять ее страхи, напротив, еще усиливал их. При слабом свете лампы ей чудились какие-то образы, скользящие мимо полога и забирающиеся в темные углы комнаты. На башне пробило час ночи, а она еще не смыкала глаз.
Дневной свет рассеял суеверные страхи Эмилии, но не успокоил ее душевной тревоги. Лишь только она проснулась, образ графа Морано первый представился ее мыслям, а вслед за тем протянулась целая вереница ожидаемых несчастий, которых она не могла ни победить, ни избегнуть. Она встала, подошла к окну и, чтобы отогнать мучительные мысли, начала вглядываться в даль. Из окна открывался суровый, величественный вид, почти со всех сторон замкнутый горами, вершины которых, громоздясь одна над другой, терялись в туманной мгле, тогда как внизу чернели леса, сбегавшие до самой подошвы и наполнявшие узкие долины. Величие этих лесов особенно поражало Эмилию. С интересом оглядывала она также укрепления замка, тянущиеся на большом протяжении по утесам и отчасти пришедшие в разрушение, величественные парапеты, башни с бойницами и другие детали верхней части здания. Отсюда глаза ее переносились через скалы и леса в долину, в которой пенился широкий, быстрый поток, ниспадавший с противоположных высот, то сверкая в солнечных лучах, то почти скрываясь под густой зеленью. Но вот поток опять вырывался из чащи широкой полосой белой пены и с грохотом низвергался в долину. Ближе к западу открывалась прогалина между гор, та самая, которой Эмилия с таким восхищением любовалась, когда они подъезжали к замку. Тонкая сизая мгла, подымавшаяся из долины, смягчала все очертания. Туман, уносясь кверху и встречая солнечные лучи, принимал алый оттенок и окрашивал леса и скалы. По мере того как подымалось покрывало, восхитительно было наблюдать различные предметы, постепенно выступавшие в долине: зеленую мураву, темные леса, углубления в скалах, несколько крестьянских избушек, пенящийся поток, стадо коров и другие черты сельской картины. Ярче вырисовывались сосны и могучие скалы. Наконец туман засел вокруг вершин, увенчивая их пурпурным сиянием. Теперь можно было ясно различать все предметы в долине, и широкие темные тени, падавшие от нижних скал, еще эффектнее выделяли сияющую красоту местности, расстилающейся под ними, между тем как горы, постепенно удаляющиеся в перспективе, уступами спускались к Адриатическому морю, – по крайней мере, Эмилия признавала за море сверкающую голубоватую черту, замыкавшую картину.
