– Да неужели вы, барышня, забыли Людовико! Помните? Он правил гондолой на последних гонках и взял первый приз. Бывало, он все пел в Венеции. Такие чудные песни про Орландо и про… как бишь его, да про Карла Великого, у меня под окошком в лунные ночи. О, с каким восторгом я, бывало, слушала его!
– И не поздоровилось тебе от этих песен, милая Аннета, – пошутила Эмилия, – злодей похитил твое сердце! Только смотри держи это в секрете – пусть он и не подозревает.
– Ах, барышня, разве же можно это утаить?
– Теперь мне лучше, Аннета, можешь оставить меня одну.
– А я и позабыла спросить вас, барышня, как вы почивали нынче ночью в этой мрачной комнате?
– Как всегда.
– Шума никакого не слыхали?
– Нет.
– И не видали ничего?
– Ровно ничего.
– Скажите, как удивительно!
– Что ж тут странного? Зачем ты все это спрашиваешь?
– Ах, барышня, у меня и язык не повернется сказать вам, что я слыхала про эту самую комнату, – больно уж вы испугаетесь.
– Ты и так испугала меня. Лучше выкладывай, что знаешь, если только можешь, не кривя душой.
– Ах, господи! Толкуют, будто здесь духи водятся, и давно уже, много-много лет…
– Наверное, эти духи умеют снимать засовы, – заметила Эмилия, желая обратить свои тревоги в смешную сторону. – Вечером я оставила дверь незапертой, а сегодня утром смотрю – кто-то успел замкнуть ее.
Аннета побледнела и не промолвила ни слова.
– Не слыхала ли ты, никто из слуг не запирал моей двери сегодня, пока я еще спала?
– Нет, барышня, не слыхала, но, кажется, никто не запирал. Хотите, я пойду спрошу? – предложила Аннета, поспешно направляясь к коридору.
– Погоди, Аннета, мне надо еще кое о чем спросить тебя. Скажи мне, что ты знаешь про эту комнату и куда ведет эта лестница?
– Вот сейчас я сбегаю и обо всем справлюсь, меня уже, наверное, хватилась моя барыня. Право, больше не могу оставаться ни минутки!
Она опрометью бросилась вон, не дождавшись ответа Эмилии; та, успокоившись, что графа Морано нет в замке, улыбнулась над трусостью Аннеты. Случалось и ей самой иногда поддаваться суеверному страху, но трусость в других всегда смешила ее.
Так как Монтони наотрез отказался дать ей другую комнату, то Эмилия решилась терпеливо вынести неприятность, которой не могла избегнуть, и, чтобы сделать комнату как можно уютнее, стала распаковывать свои книги, всегда доставлявшие ей радость в счастливые дни и успокоение в часы печали. Но бывали и такие тяжелые минуты, когда даже книги оказывались бессильными.
Расставив свою маленькую библиотеку на высокой полке, Эмилия вынула свои рисовальные принадлежности и спокойно приготовилась набрасывать из окна виды окружающей красивой местности, но тут же отказалась от этой мысли, вспомнив, что и прежде она успокаивала себя намерением прибегнуть к такому развлечению, но всякий раз ей мешало какое-нибудь новое неожиданное несчастье.
«Могу ли я предаваться обманчивым надеждам, – думала она, – и потому только, что граф Морано еще не приехал, чувствовать себя хоть на время счастливой? Не все ли мне равно, когда он приедет – сегодня или завтра, раз приезд все-таки должен состояться?»
Однако, чтобы забыться немного, она попробовала читать, но ей никак не удавалось сосредоточить свое внимание. Наконец она отбросила книгу в сторону и решила заняться осмотром смежных покоев замка. Ей нравилось величие старинного здания, ее охватывала печаль и какое-то жуткое чувство, когда она проходила по этим пустынным, унылым покоям, где, вероятно, много-много лет не раздавалось шагов человеческих. Думая о странной истории прежних владельцев замка, она, кстати, вспомнила о картине, завешенной покрывалом, привлекшей ее внимание вчера вечером, и решила во что бы то ни стало взглянуть на нее.
Проходя по комнатам, которые вели туда, она почувствовала себя несколько взволнованной. Отношение портрета к покойной владелице замка, разговор с Аннетой о покрывале – все это порождало какую-то таинственность, наводящую ужас. Но в таких случаях к страху всегда примешивается и любопытство, что-то как будто толкает человека увидеть тот предмет, который ему внушает трепет.
Эмилия шла вперед нерешительными шагами и приостановилась перед заветной дверью, прежде чем решилась отворить ее. Наконец она вошла в комнату и направилась прямо к картине, по-видимому заключенной в раму необыкновенной величины и помещавшейся в темной части комнаты. Опять Эмилия запнулась на мгновение и робкой рукой подняла покрывало, но тотчас выронила его. То, что она увидела перед собой, вовсе не было картиной. В ужасе она бросилась вон из комнаты, но, не успев добежать до двери, без чувств грохнулась на пол.
