Очнувшись, она вспомнила о только что виденном и чуть опять не лишилась сознания. Она едва имела силы вернуться в свою комнату, но оставаться там одной ей было жутко. Ужас леденил мозг и затмевал сознание. Она села у окна, потому что с террасы неслись человеческие голоса и можно было видеть проходивших людей. А это ничтожное обстоятельство все-таки придавало ей мужества. Когда чувства ее пришли в порядок, она задумалась, следует ли рассказать госпоже Монтони о том, что видела. Важные причины побуждали ее довериться тетке. Но она сознавала, какие страшные последствия может иметь такая откровенность, и, опасаясь болтливости тетки, Эмилия наконец вооружилась решимостью хранить в тайне происшествие, случившееся с нею. Вскоре прошли под окном Монтони и Верецци, весело разговаривая между собой; голоса их несколько ободрили ее. Затем к обществу на террасе присоединились синьоры Бертолини и Кавиньи. Эмилия, догадываясь, что госпожа Монтони в это время сидит одна, пошла к ней, чтобы не оставаться в своей уединенной комнате, вблизи от того места, где она испытала такое сильное потрясение.
Тетку она застала в уборной, одевающейся к обеду. Бледное, встревоженное лицо Эмилии обеспокоило госпожу Монтони, но Эмилия нашла в себе достаточно силы духа, чтобы промолчать о тревоге, волновавшей ее и заставлявшей поминутно вздрагивать. Она оставалась в апартаментах тетки до тех пор, пока обе сошли вниз к обеду. В столовой они застали приезжих синьоров, у которых был непривычный, озабоченный вид. Мысли их, казалось, были так поглощены каким-то важным интересом, что они почти не обратили внимания на вошедших дам. Они говорили мало, Монтони – еще меньше. Взглянув на него, Эмилия невольно вздрогнула. Все ужасы, виденные ею в роковой комнате, нахлынули на нее с новой силой. Несколько раз кровь отливала от ее щек; она боялась, что ей сделается дурно, что она тем самым выдаст свое волнение и принуждена будет выйти из столовой. Но напряжением воли она заставила себя разговаривать с гостями и даже старалась казаться веселой.
Монтони, видимо, находился под влиянием какой-то большой неприятности, которая, вероятно, сокрушила бы более слабый дух и более чувствительное сердце, но у него, если судить по суровому выражению его лица, забота только возбуждала энергию и стойкость.
Обед прошел скучно и в молчании. Мрачность всего замка как будто отразилась и на лице Кавиньи: черты его приняли суровое и какое-то жестокое выражение, какого Эмилия раньше никогда у него не замечала. О графе Морано никто не упоминал ни единым словом, и весь разговор вращался исключительно вокруг темы о войнах, в то время волновавших Итальянские государства, о силе венецианских войск и о характерах их полководцев.
После обеда, как только удалились слуги, Эмилия узнала из разговора, что тот кавалер, который навлек на себя мстительный гнев Орсино, умер от ран и что снаряжено следствие для розыска его убийцы. Это известие, видимо, встревожило Монтони; он задумался, затем спросил, где скрывается Орсино. Гости, не знавшие, за исключением Кавиньи, что сам Монтони помог ему бежать из Венеции, отвечали, что Орсино бежал ночью, тайком и с такой поспешностью, что даже ближайшие друзья его не знают, куда он скрылся.
Монтони тотчас раскаялся, задав свой вопрос, так как понял, что человек с таким подозрительным нравом, как Орсино, не стал бы доверять любому из присутствующих тайну своего убежища. Впрочем, себя Монтони считал вправе на полное его доверие, поэтому и не сомневался, что в скором времени услышит о нем.
Эмилия ушла вместе с теткой вскоре после того, как убрали со стола, оставив мужа совещаться о своих делах. Госпожу Монтони заставили удалиться многозначительные, нахмуренные взгляды ее супруга. Она вышла на террасу и некоторое время молча прохаживалась взад и вперед. Эмилия не прерывала ее молчания, занятая своими собственными тяжелыми думами. Ей нужна была большая сила воли, чтобы не сообщить госпоже Монтони свою страшную тайну. Несколько раз она едва не проговорилась, чувствуя потребность доставить себе минутное облегчение, но вспомнила, что всецело находится во власти Монтони и что если тетка передаст ему рассказанное ею, то это может оказаться губительным для них обеих. Поэтому она решила, что лучше вынести теперешнее меньшее зло, чем подвергаться в будущем более тяжкому. В этот день на нее несколько раз находило какое-то странное предчувствие: казалось, что судьба ее непременно решится здесь и что она каким-то роковым образом связана с этим замком.
– Мне не следует ускорять развязку, – говорила она сама себе, – что бы меня ни ожидало, я, по крайней мере, не хочу иметь повода упрекать себя.
