При всей благодарности, которую чувствовала к нему Эмилия за эту уступку, ей показалось, что она подметила какое-то лукавое торжество в его тоне, когда он произносил эти последние слова, но в ту же минуту отогнала от себя это подозрение и, еще раз поблагодарив его, поручила тетку его состраданию, обещая наградить его, и сказала, что завтра аккуратно явится на свидание. С этим она пожелала ему покойной ночи и, никем не замеченная, вернулась к себе. От радости, вызванной неожиданным известием Бернардина, Эмилия долго не могла успокоиться настолько, чтобы мыслить здраво и сообразить, какие опасности до сих пор окружали госпожу Монтони и ее саму. Когда миновало возбуждение, она поняла, что тетка все еще в плену у жестокого человека и что он может принести ее в жертву своему мщению или своей алчности. И когда она вспомнила свирепую наружность того, кому поручено было сторожить госпожу Монтони, ей представилось, что судьба несчастной свершилась – черты Бернардина были отмечены печатью убийцы. Ей думалось, что нет злодейства, хотя бы самого черного, на какое его нельзя было бы подвигнуть. Каким тоном он обещал устроить свидание с пленницей! Эмилия задумалась над этим с сомнением и тревогой. Порою она даже колебалась довериться ему настолько, чтобы явиться на свидание в глухой час ночи. Ей приходило в голову, что госпожа Монтони уже убита и что этому негодяю поручено заманить и ее в какой-нибудь тайник, где ее жизнь будет также принесена в жертву алчности Монтони, который в таком случае смело потребует себе спорные поместья в Лангедоке. Но такое преступление показалось ей слишком чудовищным, чтобы быть вероятным; она никак не могла освободиться от сомнений и опасений, внушенных ей этим Бернардином. Но вот мысли ее наконец обратились к другим предметам, и, по мере того как время подвигалось к вечеру, она стала вспоминать о музыке прошлой ночи и с напряженным любопытством ждать ее повторения.
До позднего часа до нее доносились отдаленные звуки пиршества. Это веселился Монтони с приятелями – громкие споры, грубый хохот и пение хором оглашали высокие своды залы. Наконец она услыхала, как запирались на ночь тяжелые ворота, и эти звуки мгновенно потонули в глубокой тишине, нарушаемой лишь шорохом шагов по галерее, – то гости расходились по своим отдаленным покоям. Эмилия, рассчитав, что вчера как раз в эту пору она услыхала музыку, отпустила Аннету, а сама тихонько отворила окно, надеясь услышать повторение музыки. Луна, на которую она вчера глядела, слушая музыку, еще не взошла; но Эмилия с каким-то суеверным чувством не отрывала глаз от той части неба, где она должна была появиться, почти ожидая, что в ту же минуту раздадутся снова прелестные звуки. Наконец над восточными башнями всплыла луна, невозмутимо ясная. Сердце Эмилии замерло, она едва решалась оставаться у окна, так как боялась, что вот-вот раздастся музыка и, подтвердив ее суеверные страхи, лишит последних сил. На часах вскоре пробил один удар. Помня, что почти в эту пору раздались вчера звуки, она села в кресло у окна и постаралась привести в порядок свои чувства: тревога ожидания все еще волновала ее. Кругом стояла тишина, слышались только шаги одинокого часового и баюкающий шепот леса внизу. Эмилия облокотилась на подоконник и опять как бы вопросительно устремила взоры свои на планету, теперь уже поднявшуюся довольно высоко над башнями.
Долго она прислушивалась – все напрасно, не слышно было никакой музыки.
«Вероятно, то были какие-то неземные звуки! – проговорила она про себя, вспоминая чарующую мелодию. – Никто из обитателей замка не способен на подобное исполнение, ни у кого не найдется такого чувства!.. Говорят, бывали случаи, когда на землю доносились звуки с небес. Преподобные Петр и Антоний уверяли, что иногда они слышали их в тиши ночной, когда бодрствовали и возносили молитвы к Господу. Мой дорогой отец сам рассказывал, что однажды, вскоре после смерти матушки, когда он лежал, страдая от бессонницы, какие-то звуки необычайной сладости заставили его подняться с постели. Он отворил окно и услыхал тихую музыку, проносившуюся словно в высших сферах ночного воздуха. Она успокоила его, признавался отец; он устремил взор свой к небу с упованием и помянул усопшую, призвав на нее благость Господню!»
Эмилия заплакала при этом воспоминании.
«Быть может, – продолжала она свои размышления, – быть может, звуки, слышанные мною, были ниспосланы свыше, чтобы утешить, поддержать меня! Никогда не забуду я мелодии, которую слышала в этот же час в Лангедоке. Быть может, отец охраняет меня в эту самую минуту!»
Опять она заплакала слезами нежности. Так промчался целый час в бодрствовании и возвышенных размышлениях, но музыка не повторилась. Эмилия просидела у окна до той поры, когда слабое сияние зари стало окрашивать горные вершины и разгонять ночные тени; тогда только она решила, что музыки сегодня не будет, и удалилась на покой.
