В этот момент Борис перевернулся на спину, обнажив пузо — универсальный знак «я не при делах, но мне комфортно», Серафима инстинктивно прикрыла лицо руками, вспомнив, что значит «интенсивная практика» в Аду, Асмодей достал откуда-то блокнот с надписью «Конспекты пыток» и начал листать с довольным видом, Василий просто застонал, потому что его голова теперь светилась в такт пульсации Закона Гнева.
За окном завыл ветер, принося запах серы и далёкие крики грешников, которые, как оказалось, учились ещё хуже, чем они.
— Начнём? — сладко спросила Малина, и пламя на её указке вспыхнуло ярче.
Василий поднял голову и увидел, что «доска» теперь покрылась надписями «Примеры наказаний за нерадивость» с очень… наглядными иллюстрациями.
— …а можно я просто взорвусь? — тихо спросил он.
— Нет, — хором ответили Асмодей и Малина, а Борис, снова погрузившийся в сон, мотнул головой, будто поддерживая их.
Урок продолжился.
Асмодей постучал обугленной указкой по доске, оставляя дымящиеся следы.
— Итак, подведём итоги, — он кхмкнул, неловко покраснев. — Феномен Василия в том, что его душа научилась всасывать Законы, как губка, прямо из окружающего пространства. Именно поэтому он смог… э-э-э…
— Перетрахать Люциллу в её же тронном зале, — сухо закончила Малина, поправляя очки, которые тут же покрылись трещинами от её сарказма. — И теперь, чтобы его не разорвало на греховные атомы, у нас два варианта:
— Сделайте уже что-нибудь, — простонал Василий, сжимая голову, в которую теперь можно было засунуть пальцы на полтора сантиметра.
Малина склонилась над ним, изучая его состояние с видом учёного, рассматривающего особенно любопытный экземпляр плесени.
— Твоя душа и так привязана к Борису, это компенсирует притяжение Чистилища…
— Но? — хрипло спросил он, изо всех сил стараясь не превратиться в полупрозрачное желе.
— Но после прохождения через смерть Чистилище начало тянуть тебя с силой двух голодных бесов на распродаже душ.
В этот момент Серафима вдруг вскочила, хлопнув крыльями так, что Бориса сдуло с парты прямиком в стену.
— Я поняла! — воскликнула она с энтузиазмом, который обычно предвещал либо гениальное решение, либо катастрофический провал.
— Вот и славно, — Малина махнула рукой, словно разрешая подопытному кролику самому выбрать способ приготовления.
Не успел Василий спросить: «Что ты поняла?», как Серафима схватила его за руку и потащила прочь с энергией демона-грузчика.
— Постой! — Асмодей нахмурился. — Ты хотя бы поняла, что нужно…
— Она пока еще ни разу не облажалась, — перебила Малина. — Доверься.
Асмодей открыл рот, но тут из коридора донеслось:
— …Надеюсь, она не сделала чего-то идиотского, — пробормотал Асмодей, прислушиваясь.
— Гораздо более идиотского, чем твои обычные планы? — Малина приподняла бровь.
Где-то вдали зазвучали адские фанфары или просто крики грешников. В Аде разница невелика.
Тем временем в дальней комнате…
Серафима швырнула тело Василия на кровать с такой силой, что деревянный каркас треснул. Её крылья распахнулись, отрезая их от внешнего мира тенью, густой, как чернила.
— Ты… что задумала? — Василий хрипло выдохнул, пытаясь приподняться на локтях, но его руки проваливались в матрас, словно сквозь дым.
— То, что должно было случиться ещё в Пустоши, — её голос звучал твёрдо, но в нём дрожали отголоски чего-то древнего — может, стыда, может, решимости.
Она наклонилась, и в её глазах вспыхнул свет — не адский, не человеческий, а тот самый, что когда-то освещал бесконечные залы Рая.
— Ты спас меня тогда. Теперь моя очередь.
Прежде чем он успел моргнуть, её губы коснулись его лба.
Василий ахнул, его тело выгнулось, кожа на мгновение вспыхнула, как пергамент, поднесённый к огню. Где-то в груди что-то щёлкнуло — будто замок, который наконец-то открылся.
Серафима медленно спускалась вниз, оставляя поцелуи, как путевые метки на ключице, месте, где когда-то билось сердце, груди, где теперь пульсировала мутировавшая душа и животе.
Когда она достигла бёдер, её крылья дёрнулись — несмотря на распад, его тело откликалось, как живое. Тёплое. Нуждающееся.
— Ты… — она смущённо отвела взгляд от его возбуждения, — даже сейчас…
Но прикоснуться к нему она не могла. Пальцы проходили сквозь плоть ниже живота, как сквозь туман, оставляя лишь мурашки на своей собственной коже.
Вспышка памяти: Пустошь, её собственная тающая форма, и Василий, впихивающий в неё душу грешника, словно кусок раскалённого угля в снег.
— Так… — прошептала она.
Одним движением она достала из складок платья душу — маленький, пульсирующий шар, завёрнутый в обрывки молитв.
— Открой рот, — приказала она, и он повиновался, ещё не понимая.
