Душа скользнула внутрь, и тело Василия вдруг стало плотным, твёрдым, настоящим. Он вскрикнул — не от боли, а от неожиданности, что всё ещё может что-то чувствовать.
— Лучше? — спросила Серафима, уже зная ответ.
Он кивнул, глаза прояснились.
Этого хватило.
Быстро, слишком быстро для ангела, она скинула трусики — чёрные, кружевные, абсурдно элегантные среди этого хаоса — и оседлала его, не дав опомниться.
— Мы… мы же должны… — он попытался запротестовать, но её палец легонько прижал его губы.
— Молчи.
Она начала двигаться — медленно, будто боялась раздавить, но с каждым движением увереннее. Её бёдра прижимались к нему, кожа к коже, дыхание смешивалось, становясь одним.
— Ты такой… тёплый…
— Держись за меня… вот так…
— Чувствуешь? Это я… только я…
Василий застонал, его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, которые тут же исчезали. Боль отступала, уступая место чему-то простому, почти человеческому.
Где-то за спиной Серафимы её крылья трепетали, расправляясь всё шире, пока не коснулись стен. Они медленно чернели по краям, словно серый картон, подожжённый с углов.
Она наклонилась, прижавшись грудью к его груди, и прошептала прямо в губы:
— Теперь ты мой. Как я — твоя.
И в этот момент что-то щёлкнуло уже в ней самой — будто замок, который она сама не заметила, наконец сломался.
Где-то в коридоре Малина вдруг закашлялась и демонстративно закричала:
— Эй, вы там хоть предохраняйтесь! А то мало ли что у него сейчас вместо спермы!
Но они уже не слышали.
Когда волна наслаждения накрыла их, Серафима прижалась губами к его груди — туда, где должно было биться сердце.
Её крылья сомкнулись вокруг них, создавая кокон из перьев, которые теперь на кончиках почернели, будто обугленные.
— Ох, бля… — Василий схватился за голову, и его голос расслоился на два: человеческий хрип и демонический рёв.
И тогда —
— его душа рассыпалась.
Не как песок.
Не как пепел.
А как древний пергамент, который наконец прочитали до конца.
Серафима застыла, её руки всё ещё сжимали пустое пространство над кроватью, где секунду назад было тело. Её крылья медленно опали, беспомощно шлёпнувшись на простыни.
— …Что?
Тишина.
Не просто отсутствие звука — а всепоглощающая, густая, как вата в ушах утопленника.
Где-то в коридоре скрипнула дверь.
Потом — шаги.
Медленные.
Знающие.
Серафима не обернулась. Она знала, кто это.
За её спиной раздался голос Малины:
— Ну что, ангелочек… Похоже косячить ты умеешь не хуже нас.
И где-то в пустоте между мирами зазвучал смех Асмодея — звонкий, как падающие монеты, и холодный, как пустые сундуки.
В чертоге Малины начала царить неразбериха. Но настоящий хаос был не в зале — он бушевал в головах адвокатов дьявола.
— Вот и всё?! — голос Малины, обычно бархатный и полный ядовитого очарования, теперь резал, как ржавый клинок. Она швырнула кубок об стену, и брызги адского вина — густого, как кровь — оставили на камне дымящиеся рубцы. — Мы теряем мои инвестиции, по факту сидим без дела, а теперь ещё и в полном неведении о том, как все это решить? Какой прок от нашей конторы, скажите мне?!
Серафима сидела, сгорбившись. Её крылья — когда-то белоснежные, сияющие даже в преисподней — теперь походили на опалённые пергаменты. Пепел осыпался с них при каждом вздохе, оседая на пол мертвой пылью.
— Это я... — её голос звучал глухо, будто доносился из глубины ледяной бездны. — Я должна была его удержать. Но я... я всегда всё порчу. Даже когда была ангелом, мне доверяли только самую грязную работу.
Её пальцы сжались в кулаки, когти впились в ладони, но боли она не чувствовала. Только пустоту.
Асмодей, обычно безупречный в каждом жесте, сейчас больше напоминал безумца. Его идеально уложенные волосы торчали в разные стороны, а глаз горел яростью, затмевающей даже адское пламя.
— Мои планы! — он в бешенстве пнул обломок кровати, и та рассыпалась в пыль. — Мои гениальные, безупречные планы! Теперь Люцилла нас возненавидит. Василия нет, а мы сидим тут и ноем, как грешники в очереди на исповедь!
Он рванул воротник рубашки, и пуговицы со звоном отскочили на пол.
И только Борис сохранял спокойствие.
Маленький, мохнатый, с глазами, в которых, казалось, отражались тысячелетние интриги Преисподней, он невозмутимо чуть ли не ежечасно вылизывался, будто мир вокруг не рушился. Потом он медленно поднял взгляд, и в его зрачках мелькнуло что-то... слишком гениальное даже для него.
— Мяу, — произнёс он.
И в этом звуке было больше смысла, чем во всех их криках.
Тишина ударила по чертогу, как внезапный мороз. Даже вечное пламя в жаровнях застыло, не смея шелохнуться. Все резко обернулись к Борису, будто впервые увидели его — этого ленивого, вечно вылизывающегося кота, который обычно лишь дремал в углу, пока они вершили адское правосудие.
— Вы все... истерите зря, — продолжил он, сразу прервавшись на то, чтобы выплюнуть клок шерсти. — Его душа не в Чистилище. Она все еще в Аду.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Малина.
— Потому что я его кот. — Борис зевнул. — А ещё потому, что он и Серафима теперь связаны. Если бы он исчез по-настоящему, она бы это почувствовала. А раз нет...
