— Миледи... — Лапулус, ее верный дворецкий с лицом вечного должника перед инквизицией, осторожно кашлянул. — Если позволите спросить... почему вы отпустили того человека?
Люцилла не оторвала взгляда от стройки, где один особенно упрямый грешник как раз пытался сбежать, пока его не остановил кнут надсмотрщика.
— Он мне нравится.
— Но... — Лапулус нервно перебирал когтями, будто считая невидимые монеты. — Он сейчас там, с ними. С падшей. С котом. Они наверняка...
— Занимаются чем-то пошлым? — Люцилла улыбнулась, и в этом выражении было что-то новое — не злорадство, а... терпение хищницы, знающей, что добыча уже в капкане. — Пусть. Я прожила достаточно, чтобы понять: настоящая страсть не терпит клеток.
Она повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул странный огонь — не адское пламя, а что-то куда более опасное.
— Он вернется. Сам. На коленях. И когда это случится... — Ее пальцы сжали воздух в кулак так, что где-то в Преисподней лопнула чья-то аорта. — Я сделаю так, чтобы он забыл даже свое имя.
Где-то внизу грешник уронил балку, и его вопль на мгновение перекрыл даже скрежет ада.
— А пока... — Люцилла провела рукой по воздуху, и стены дворца придвинулись друг к другу с мрачным скрипом, образуя нечто среднее между тронным залом и гигантской кроватью. — Пусть поиграет в любовь. У меня есть время.
Лапулус вздохнул так глубоко, что чуть не вдохнул собственную душу обратно.
Тем временем, на границе поместья...
Трое теней (и один пушистый комок сарказма) крались вдоль свежевозведенной черной стены, чья поверхность переливалась, как застывшая нефть.
— Черт возьми, — прошипела Малина, шаря пальцами по холодному камню, — она что, решила построить здесь чертову крепость?
— Не крепость, — Асмодей прищурился, и его глаза вспыхнули алым — в прожилках мрамора явно читались какие-то руны. — Это же...
— Лабиринт, — закончила за него Серафима, и в ее голосе прозвучало что-то вроде уважения, смешанного с профессиональной деформацией бывшего ангела-стража.
Борис только фыркнул:
— Все эти демоны с их гигантскими... сооружениями.
Где-то впереди раздался скрежет, заставивший содрогнуться даже адский камень — очередная партия грешников тащила огромный блок с высеченными на нем воплями проклятых душ прямо на них.
— Ну что, — Асмодей потянулся к карману, откуда выглядывал сверток, от которого воздух вокруг искривился рыбным маревом, — кто готов к небольшой экскурсии по свежеиспеченном владениям Люциллы?
Стена перед ними вдруг дрогнула — где-то совсем рядом раздался приглушенный взрыв, и камень на мгновение стал прозрачным, как черное стекло.
И тогда...
— БЛЯТЬ, КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ МОЙ МОЛОТОК?! — разнесся по округе голос, от которого даже Борис вздыбил шерсть.
Малина и Асмодей переглянулись. Для всех и без слов было понятно, что стройка получается поистине Адской.
Тень от новых башен Люциллы накрыла команду адвокатов, когда они пробирались через полуразрушенные ворота, чьи железные шипы теперь напоминали кривые зубы древнего чудовища. Внезапно перед ними материализовался Лапулус — его тень сливалась с окружающим мраком, а длинные пальцы, сложенные в молитвенном жесте, выглядели как переплетенные корни ядовитого дерева.
— Какая... неожиданная честь, — прошипел он, обнажая ряд зубов, острых, как невыполненные обещания. Желтые глаза-щелки скользнули по каждому из них, задерживаясь на Борисе чуть дольше. — Владычица будет рада видеть вас. Особенно... после недавних событий.
Малина ехидно поклонилась, её рога блеснули в тусклом свете, как отполированные кинжалы:
— Мы тоже соскучились по её гостеприимству. Особенно по той части, где она грозила вырвать нам кишки через уши.
Лапулус развернулся, и его плащ взметнулся, словно крылья летучей мыши, поймавшей запах крови:
— Следуйте за мной. И... постарайтесь не трогать новые обои.
Он кивнул на стену, где кожа грешников, натянутая как холст, всё ещё пульсировала в такт чьим-то последним судорогам.
Тронный зал ещё не был достроен, но Люцилла уже восседала на временном престоле — десятки грешников, сплетённых в живую архитектуру, замерли в болезненном поклоне, образуя её сиденье. При виде гостей её пальцы впились в подлокотники из человеческих костей, оставляя на них свежие трещины.
— Асмодей, — её голос прозвучал, как скрип ножа по стеклу, — если ты откроешь рот, я прикажу вырвать тебе язык.
Асмодей, уже приготовившийся к пламенной речи, с обидой захлопнул рот.
Борис грациозно вышагнул вперед, его хвост изящной дугой замер в воздухе. В глазах кота светился холодный расчет, а усы подрагивали от скрытого напряжения.
— Тогда позвольте мне, ваша мрачность. Марбаэль, Князь Первого Круга, вероятно, украл Василия. Нам нужно его тело, чтобы вернуть душу. А вам... — кот многозначительно прищурился, — вам нужен живой Василий, не так ли?
Люцилла вскочила, и живые "кирпичи" её трона застонали от внезапного движения. Воздух вокруг заполнился едким запахом серы и чем-то горьким — разбитых надежд, возможно.
— КТО посмел... — её крылья расправились, затмевая свет, — МОЕГО человека... ВЗЯТЬ В КОЛЛЕКЦИЮ?!
