— Не можешь ничего сделать? — в отчаянии спросила она. — Даже принимая во внимание, как будет ужасно, если я останусь здесь, если я не уйду в свое время?
— Даже принимая во внимание все это. Я сомневаюсь, что сумею объяснить тебе, как я хочу, Мэри Энн, но не могу заставить Уинтропа уйти, не могу при всем желании дать вам совет, как заставить его… и я не могу думать о том, что может заставить его изменить свое решение. Видишь ли, здесь действует вся социальная структура, которая гораздо важнее, чем маленькие личные страдания, хотя они могут быть важными для нас. В моем мире, как указал Сторку, никто не может сделать такого. И это, радость моя, так.
Мэри Энн села. Она не нуждалась в легкой язвительной надменности последних слов Гигио, чтобы понять, что теперь он окончательно овладел собой, что теперь он смотрит на нее, как на интересный, но — вежливо говоря — очень далекий образчик.
Она слишком хорошо поняла, что происходит: пару раз она сама была в подобной ситуации. Только два месяца назад прилизанный коммерсант, желающий продать в Неваде земли для ее компании, пригласил ее на свидание и почти что вскружил ей голову.
И достигнув точки, когда вино наполнило голову’ сверкающими звездами, она достала сигарету и дремотно, беспомощно попросила его прикурить. Коммерсант уверенным, царственным жестом щелкнул зажигалкой, но та отказала. Он выругался, несколько раз пощелкал ей, и затем начал бешено ковыряться ногтем в ее механизме. В следующие несколько секунд, пока он продолжал ковыряться в зажигалке, Мэри Энн показалось, что весь глянец слез с него и все лежащее внутри отчаяние, бывшее его сутью, вылезло наружу. Он больше не был обаятельным, добившимся успеха, убедительным молодым человеком, но жалким существом, непреодолимо неуверенным, боявшимся, что если эта вещь утратит свое место в его распорядке, то продажа может не состояться.
Она и не состоялась. Когда он снова взглянул на нее, то увидел в ее глазах холодное понимание, и губы его обвисли. И не важно, как остроумно он пытался изменить ситуацию, как умно он говорил, какими океанами блестящей находчивости омывал ее, теперь она была его владыкой. Теперь она видела сквозь магию его слов желтые деревянные шарики и изогнутые ржавые крючочки, заставлявшие его работать. Она вспомнила чувство какой-то жалости к нему, когда попросила отвезти ее домой — не жалости к кому-то, в кого она почти что влюбилась, но легкой жалости к поставленному в невыгодное положение ребенку, который пытался сделать нечто свыше своих сил.
Не то ли самое чувствовал сейчас к ней Гигио? Преисполненная злости и отчаяния, Мэри Энн чувствовала, что ее снова потянуло к нему. Но она должна стереть усмешку с уголков его губ.
— Конечно, — сказала она, тщательно выбирая стрелу, — для тебя не будет ничего хорошего, если Уинтроп не вернется с нами.
Они вопросительно поглядел на нее.
— Для меня?
— Ну, если Уинтроп не вернется назад, мы застрянем здесь. А если мы застрянем здесь, люди из твоего времени, посетившие наше, застрянут в двадцатом веке. Ты временной контролер. ты ответственное лицо, не так ли? Ты можешь потерять свою работу.
— Моя дорогая маленькая Мэри Энн! Я не могу потерять свою работу. Она моя, пока мне не захочется чего-нибудь другого. У тебя допотопные понятия! Дальше ты мне скажешь, что я обязан собирать свой урожай!
К ее стыду, он засмеялся. Ну, по крайней мере, она привела его в хорошее настроение, никто не может сказать, что она не сделала свой вклад в это веселье. Но «моя дорогая маленькая Мэри Энн!» Это укололо ее!
— Ты даже не чувствуешь ответственности? Ты не чувствуешь ничего?
— Ну, что бы я там ни чувствовал, это, конечно, не ответственность. Пятеро человек из нашего века, которые добровольно совершили путешествие в ваше время, были совершеннолетними, крайне бдительными, высоко ответственными человеческими существами. Они знали, что идут на определенный, неизбежный риск.
Она взволнованно поднялась.
— Но откуда они могли знать, что Уинтроп окажется таким упрямым? А как могли мы, Гигио, как мы могли знать это?
— Даже принимая, что такой возможности не в силах предвидеть никто, — сказал он, мягко потянув ее за руку, чтобы она снова села рядом с ним, — согласись, что путешествие в период, отделенный пятью столетиями от твоего собственного должно сопровождаться определенными опасностями. Никто не может предвидеть их. Тогда согласись, что один или несколько человек, совершающие временной обмен, знают об этой опасности и сами хотят подвергнуться ее последствиям. Если ситуация такова, то вмешательство будет преступлением не только против сознательных желаний Уинтропа, но также и против бессознательных мотиваций наших людей… И обе стороны имеют почти равный вес по этике нашего периода. Вот! Я объяснил тебе как можно проще, Мэри Энн. Теперь ты поняла?
— Не… немного, — призналась она. — Ты говоришь, как Флюрит, которая не хотела спасать тебя, когда тебя чуть не убили на микроохоте, потому что, может быть, подсознательно ты
