Флюрит пошла к желтому квадрату выхода.
— Мне нужно идти, — сказала она, — я лишь пришла попрощаться перед моей трансформацией. Пожелай мне удачи, Гигио.
— Трансформацией? Так скоро? Ну, наилучшего тебе курса. Мне было хорошо с тобой, Флюрит.
Когда женщина вышла, Мэри Энн взглянула на глубоко задумавшегося Гигио и нерешительно спросила:
— Что это значит — трансформация? И она сказала, что это
Темноволосый молодой человек еще секунду глядел на стену.
— Мне лучше не говорить, — сказал он, наконец, больше самому себе. — Это одна из концепций, которую ты найдешь отвратительной, как нашу активную еду, например. Кстати, об еде — я голоден. Голоден, ты слышишь? Голоден!
Секция станы сильно вздрогнула от его голоса и выдвинула ив себя руку. На конце руки балансировал поднос. По-прежнему стоя, Гигио начал есть прямо с подноса.
Он ничего не предложил Мэри Энн, которая только обрадовалась. Она мельком увидела, что это было нечто вроде пурпурных спагетти, которые он страшно любил.
Может быть, они были хороши на вкус. Может быть, нет. Она не знала. Она знала только. что никогда не сможет заставить себя есть то, что само лезет в рот и извивается, как только попадает туда.
Это была одна из вещей здешнего мира. Вещи, которые эти люди
Гигио поднял взгляд и увидел ее лицо.
— Мне бы хотелось, чтобы ты попробовала, Мэри Энн, — грустно сказал он. — Это добавит тебе целое новое измерение в еде. Подумай об этом. В дополнение к вкусу, строению и аромату ты испытаешь движение. Еда не лежит вяло и неподвижно у тебя во рту, но красноречиво выражает свое делание быть съеденной. Даже ваш приятель Уинтроп, в своем роде кулинарный эстет, согласился однажды со мной, что центаврианские
— Благодарю, но
— Ладно. — Он покончил с едой и кивнул стене. Стена втянула в себя руку и поднос. — Сраюсь. Я лишь хотел, чтобы ты хотя бы попробовала до своего отбытия. Только попробовала.
— Кстати, об отбытии. Для этого я и пришла сюда. У нас неприятности.
— О, Мэри Энн! Я надеялся, ты пришла повидаться со мной наедине, — сказал он, безутешно опустив голову.
Она не могла бы сказать, был он насмешлив или серьезен. Она рассердилась, так как это был легчайший способ справиться с ситуацией.
— Послушай, Гигио, ты последний человек на Земле — в прошлом, настоящем и будущем, — с которым я бы хотела увидеться снова. И ты знаешь, почему! Любой человек, который… говорит девушке то, что ты сказал м-мне, и в т-такое в-время…
Она откинулась на стену и, к ее крайней досаде, голос ее прервался. Слезы брызнули из глаз и потекли по лицу. Она решительно поджала губы, чтобы они не дрожали.
Гигио выглядел теперь действительно смущенным. Он присел на угол стола, который стал под ним извиваться более неравномерно.
— Извини, Мэри Энн. Я действительно ужасно, искренне сожалею об этом. Я никогда бы не стал заниматься с тобой любовью при первой встрече Даже без наших существенных временных и культурных различий, я уверен, ты знаешь так же, как и я, что у нас очень мало общего. Но я нахожу, что ты… ну, ужасно привлекательна, неодолимо привлекательна. Я нахожу, что ты возбуждаешь, как ни одна женщина моего времени или любая из женщин, что я когда-либо встречал в своих посещениях будущего. Я не могу сопротивляться такой привлекательности. Одного я не мог предвидеть — это подавляющий эффект косметики, которая была на тебе. Настоящее осязательные ощущения были свыше моих сил.
— Но ты сказал совсем не это. И как ты сказал! Ты провел пальцем по моему лицу и губам и протянул: «Скользкие! Скольз-кие!» — зло передразнила она его, чтобы окончательно овладеть собой.
Гигио пожал плечами.
— Я уже сказал, что извиняюсь. Но, Мэри Энн, если бы ты только знала, какие эмоции вызываешь у высоко воспитанного чувства осязания. Эти испачканные красным губы… Я уж молчу об этой измельченной дряни на твоих щеках! Я допускаю, что это не извиняет меня, но я лишь пытаюсь дать тебе понять, почему у меня так глупо это вырвалось.
— Я полагаю, ты думаешь, что я стану гораздо приятнее, если обстиргу волосы, как некоторые из этих женщин — как эта ужасная Флюрит!
Он улыбнулся и покачал головой.
