Спектакль произвел на провинциалку Габриэль огромное впечатление. Потом она описывала своему внуку декорации и появление «настоящих лошадей и зеркал», которые создавали эффект целой армии20. Последнюю прививку девушке сделали 27 января 1888 года, после чего она в тот же день вернулась в Арль. Больше Габриэль никогда не ездила в Париж. Семья потратила много денег на ее лечение, и после возвращения домой она начала работать уборщицей, чтобы помочь родным вернуть потраченные деньги и иметь средства на личные расходы21. Вполне вероятно, что Габриэль нашла работу на Бу дАрль через своих двоюродных братьев и сестер, которые жили в районе этой улицы.
Постепенно жизнь Рашель становилась мне все яснее и понятнее. До замужества она по ночам работала горничной в борделях, а утром убирала помещения в разных торговых точках вокруг площади Ламартин. Винсент, вполне возможно, часто сталкивался с ней на улице. Но, как мы понимаем, это еще не повод подарить девушке свое ухо.
Ответ на этот вопрос надо искать в том, что художник сказал Рашель 23 декабря. Практически во всех вариантах пересказа этого вечера художник что-то говорил девушке. Если верить Гогену, то Винсент тогда произнес: «Вот, держите… на память обо мне». Я никак не могла понять, что это значит и что именно имел в виду Винсент. Сказанные тогда Винсентом слова перефразировали журналисты, и, хотя вариантов фразы было много, смысл оставался один – береги для меня эту вещь. Например, в местной газете
После укуса бешеной собаки и прижигания раны каленым железом на руке Габриэль остался шрам, заметный даже под традиционным арлезианским платьем. Девушка была в Париже в январе 1888 года, и я подумала: не мог ли Ван Гог случайно встретиться с ней во французской столице незадолго до того, как уехал в Арль? Через три недели после возвращения девушки художник появился в ее родном городе. В Париже одетая в традиционное провансальское платье Габриэль выделялась из толпы. Однако Институт Пастера находится южнее Сены, близко от Люксембургского сада, а Винсент жил к северу от реки. Бесспорно, было бы очень романтично, если бы они встретились в Париже, но все же это маловероятно. Тем не менее сам Ван Гог два раза упоминал Институт Пастера в своих письмах. В июле 1888 года он написал следующую загадочную фразу: «Конечно, эти женщины гораздо более опасны… чем укушенные бешеными собаками граждане, живущие в Институте Пастера»23.
Скорее всего, объяснение того, почему Ван Гог подарил девушке ухо, надо искать в состоянии глубокой религиозности, в котором художник находился непосредственно перед событиями 23 декабря. Гоген писал Эмилю Бернару: «[Винсент] цитирует Библию и читает проповеди в самых неподходящих местах и самым злым людям. Мой дорогой друг начал верить в то, что он – Христос, настоящий Господь». Возможно, что тут Гоген перегнул палку, но, в принципе, вполне можно предположить, что Винсент в своем экзальтированном состоянии отдал девушке часть своего здорового тела для того, чтобы заменить и излечить пораженную часть ее собственного. В тот вечер Винсент произнес слова, похожие на те, которые Христос произнес во время Тайной Вечери: «Сие есть тело мое… Это совершайте в память обо мне».
Габриэль действительно была вечером 23 декабря в доме терпимости № 1, но она не работала проституткой. Она мыла бокалы и меняла простыни. Я пыталась представить себе, как той дождливой ночью бедную девушку испугал Ван Гог своим страшным подарком. Нет ничего удивительного в том, что она потеряла сознание. Ван Гог с большой симпатией и добротой относился к слабым, униженным и оскорбленным. Его сердце наверняка тронул вид слабой девушки, которой приходилось так много и тяжело работать за гроши. Его тронул вид ее покалеченной руки. Габриэль принадлежала к тому типу женщин, которые привлекали Ван Гога. Она была раненым ангелом, которого он, как ему казалось, может спасти.
По моей просьбе члены семьи снова встретились со мной. За то время, пока мы не виделись, один из членов семьи побывал на экскурсии с гидом на выставке Ван Гога и был страшно возмущен заявлением гида, что «Винсент отдал свое ухо проститутке». Члены семьи не могли себе представить, что подобные гадости говорят о женщине, которую они знали и любили. Никто из членов семьи не хотел запятнать свою фамилию, которую они умоляли меня не раскрывать. Я пыталась им объяснить, что моя книга изменит представление общественности о той девушке, которой Ван Гог подарил свое ухо, но не смогла их убедить. Меня попросили дать обещание, что без разрешения семьи я не буду разглашать фамилию Габриэль, и я сдержу это обещание.
