Считаю, что мысль об абсолютной важности национальной культуры должна быть донесена до каждого еще на школьной скамье, чтобы человек не был вынужден доходить до нее своим умом в сорок или пятьдесят лет. К примеру, эта мысль еще не была, кажется, вполне ясна нашим замечательным, прекрасным студентам, участникам знаменитой студенческой голодовки (как летит время!) в октябре 1990 года. Молодежь требовала тогда немедленно провозгласить независимость Украины. На вопрос, зачем им независимое государство, следовали только два ответа. Первый: независимое государство нам нужно потому, что за него боролись наши деды и родители (неизмеримо больше дедов и родителей боролись за СССР; и вообще, в качестве причины это требует дополнительного обоснования). Второй ответ был таков: потому, что Украина производит 40 % союзного богатства, а получает 17 % бюджетных ассигнований (утверждение не соответствовало действительности). Никто не сказал (то ли потому, что это для них само собою разумелось, то ли потому, все-таки, что не задумывались об этом) простую вещь: независимое государство нужно в первую очередь для того и потому, что только оно в силах гарантировать народу жизнь в среде его собственной духовной и материальной культуры, ибо только в среде своей культуры народ может чувствовать себя комфортно. Независимое государство необходимо народу для того, чтобы никто не мог за него решать, быть ли его родине «всесоюзной житницей», «всесоюзной здравницей», «всесоюзной кочегаркой» или сосредоточиться народи «всесоюзного кадрового резерва». Или, например, не пора ли ему вводить поголовное двуязычие. А может быть, уже готовиться к слиянию в «новую историческую общность людей — советский народ».
В 20-е годы В. И. Вернадский записал в дневнике: «Сила русской культуры так велика, что ей нисколько не страшна одновременная работа украинизации. Здесь должно быть совместное дружеское общение. И оно возможно…» То, что это запись для себя, в личном дневнике, а не выдержка из какой-нибудь торжественной речи (в официальной обстановке желаемое может быть выдано за действительное), делает это свидетельство мудрого ученого особенно ценным. Сегодня оно еще справедливее, чем семь или восемь десятилетий назад.
Как многие представители инженерного корпуса, я довольно долго недооценивал значение языковой проблемы. Но осенью 1989 года в Верховном Совете Украинской ССР началось обсуждение Закона «О языках в Украинской ССР», и в связи с этим по телевидению показывали ответы русскоязычных людей на улицах на вопрос: «Как вы относитесь к тому, что знание украинского языка станет обязательным?» Некоторые ответы резанули меня каким-то безжалостным отсутствием такта. Кто-то сказал: «Выучу украинский, если от этого станет больше колбасы». Я почувствовал себя так, словно мне плюнули в душу. В тот день я понял, что двум языковым общинам Украины будет трудновато понять друг друга. Но у них нет другого выхода.
Теперь мне приходится постоянно читать адресованные мне обращения и воззвания разных общественных и академических групп, резолюции съездов, собраний и научных конференций по поводу языковой ситуации в стране. Они делятся на две прямо противоположные группы, и обе неистово обвиняют друг друга в дискриминации. Культурно-языковая ситуация описывается ими настолько по-разному, что хочется спросить, уж не в разных ли странах живут писавшие. И та, и другая сторона уверена в истинности лишь своего мнения и даже не пытается понять другую, хотя все давно и наизусть знают каждый довод своих оппонентов и на каждый имеют готовый ответ. Один из семинаров на тему диалога украинской и русской культур кто-то из его участников назвал «диалогом глухих». Есть, правда, один вопрос, который «русские» участники дискуссии обычно затрудняются парировать. Он звучит так: «Нормально ли, что много поколений русских практически в любом городе Украины, а подчас даже и в селе, могли прожить жизнь, так и не выучив азов украинского языка?»
