Теперь мы любим друг друга все всех и каждого. Никогда не занимаемся любовью. Никогда не делаем любовь. Просто любим. Как это? Рассказываю. У меня есть этот опыт. Он и у всех здесь собравшихся есть. Тут не женятся и не выходят замуж. Живут, как ангелы. То есть именно ангелы и есть. Входим друг в друга и выходим насквозь, от и до. Преломляемся друг о друга, как лучи света в бриллианте из миллиардов граней. Потому что мы именно эти лучи, этот свет и сам этот бриллиант. Чувствуем не себя, а точку пересечения, в которой все мы и каждый из нас. Сама эта точка и есть мы, тут и есть наше я. То есть мое-твое-мое-наше «я». И эта точка есть Бог. Он-то и делает нас нами, мое я — общим «Я». Это совпадение в нем-различение в Нем и есть любовь и кроме ее ничего нигде насовсем и всегда, то есть сейчас, сей минут, миг-вечность. Это самозабвение и есть самообнаружение каждого в себе и для всех. Эта любовь и есть радость — без мысли о радости, без слов о радости, без звука — звук, слово, мысль о себе самом вроде «о как я счастлив» портит все, всю радость и сладость. Оглядка на себя мучительна для всякого нормального человека — ибо что он видит, оглядываясь, что он слышит, вслушиваясь, что он мыслит, мысля? Одну лишь непереносимую тоску отдельного несчастного человека. Изолированную камеру он видит, слушая здесь к тому же светлейшие хоралы Баха, прижигающие ему уши, как Джими Хендрикс, исторгающий из мучительной боли свою «Маник Депрешн» и «Вуду чайлд» — «Колдовское дитя». Вот ад! вот это и есть ад: во все стороны света вечный нескончаемый миг одиночества и мелодического звона в ушах, от которого не помогают никакие беруши: они с той стороны, а он весь внутри себя. Ужас какая радость. Нет, мы устроились по-другому: мы все вовне и все изнутри Него: у Него за пазухой.
Еще раз: мы никогда не спим, но не страдаем бессонницей. Мы всегда бодрствуем, всегда и везде. Мы незримы для вас, вас же мы видим и слышим и ждем сюда. Нам не до вас, потому что мы и так всегда с вами; вы поймете это, сами оказавшись здесь.
Пожалуйте к нам, родные и близкие, проходите, усаживайтесь. Чего-нибудь выпить? Сколько угодно твореного меда без цвета и аромата без вкуса-всецвета-всеаромата-всевкуса — словом, всекайф. Ничего наличного. Все личное.
Я бы взял сюда всех, да меня не спросили. Но я бы взял всех, а в первую очередь жену и сына, маму и брата-инвалида, а там посмотрим. Если пропустят и если сам он еще не здесь, я бы взял сюда утонувшего друга и всех живых, кого помню и люблю, и тех, кого не помню, но, и не помня в этот момент, люблю не моментально-вечной любовью.
Приезжайте, родные, рядами и колоннами, да хоть и эшелонами, русские, греки, православные арабы и немцы-исламисты. Взрывайте что хотите, ненавидьте кого хотите — все равно тут нечего взорвать и некого ненавидеть. Тут нет стен и окон, виз и паспортов, нет в учебниках правды, есть в жизни счастье и все не такое еще прочее. Тут никого кроме нас, тут все кроме нас. Тут он я, тут. Поздравляю всех с наступающим Рождеством и неуклонно приближающимся концом света.
Жду. Точный адрес: по обе стороны вселенной, у Христа за пазухой, мне. Уточнить детальней? Да не вопрос, детализирую: северо-западная оконечность центральной Европы Германия Северный Рейн-Вестфалия по пути к Дюссельдорфу от Кельна клиника Лангенфельд строение 59 отделение геронтологической неврологии номер 3 первый этаж палата 129 на двоих второй от двери я.
ЗЫ. Временно доступен на всю оставшуюся вечность. Только бы не выписали. Все остальное ерунда. Открыто по воскресеньям, праздникам и бедам. Закрыто навсегда для всех, кроме нас. И вас. Тебя-тебя-тебя. Меня. Ну, еще Его, ну того, который обнаружится, если промыть тусклое стекло. Само собой, да. Все.
… — собственно, вот-с; больше не знаю о том ничего.
— Совершенно солидарен. Я не поэт, но тут и я скажу стихами — в строчку, чтобы не подумали, будто я думаю, что — поэт: я живу как дома в психбольнице. То, чего не строил — не сломать. Душеньке моей такое снится, что она не может понимать.
— Да. Или: то, что ей не стоит понимать.
…Он совершенно прав — не стоит понимать. И это так (про себя: не