…Как ни удивительно, но все земное проходит — и по сей день, чему положено пройти — проходит, даже невыносимо-долгое невыносимо-невыносимое; и тогда все, кому положено, приходят. Через какие-то 50 минут милая девушка в халатике белом, ромашка моя, эфирное создание, промурлыкав — ах, как нежно умеют они мурлыкать, Боже ты мой! — и как умеют лаять, Господи мой Боже, вот это амплитуда, братцы мои кролики! — прозвенев малиновым колокольчиком в своем горлышке положенное вигейтэсиннен? Каквысебячувствуете? Полагаю, что и умершему в ожидании ее скорой помощи, при условии, что он (я) не свалился бы с ролли, а остался бы сидеть на стуле, как есть живой, т. е. смотря прямо перед собой, не мигая и держа руки на подлокотниках параллельно полусогнутыми, — тогда и в этом случае, приняв меня за меня, а не за то, что от пациента («меня») осталось, — она и в этом случае задала бы выученно тот же учтивый вопрос — и так же не слушая ответа, повезла бы меня в лифте как человекообразного, не то человекобезобразного, а, в общем, среди сотен таких же, человека вполне однообразного живого трупа на 4-й этаж в родную палату.
И вот я вернулся; оглядываюсь — нас пока еще двое: Кащей еще находился тут и пока оказывался привременно бессмертным: тихо, прижизненно дышал. И вот прикатили третьего.
Видно, меня уже достаточно вывернуло и на соляную сторону, и на сахарную; сил же разбираться в том, почему все не так, вроде все как всегда — и каким это я таким вернулся из боя, этого у меня не было. Я молча глядел на него, этого третьего. А он глядел в пространство — у нас под углом под стеной был прикреплен телевизор, и у каждого был пульт, и к каждому пульту — наушники, чтобы никто из нас другим из нас не мешал. Да, комфортабельная была жизнь у нас, в комнате с белым потолком.
Я посматриваю на него: на первый взгляд странный. Лет от 16 до 24. Именно так — от 16 до 24. Почти не говорит; а когда говорит, то с акцентом, похоже, испанским; впрочем, говорит так тихо, что толком акцент не разберешь — может, и какой-нибудь свой, там это мекленбургский… Вид же у него был, когда он встал, переодеваясь в приличное домашнее: росточек под метр 54–56, да, почти карлик, руки и ноги не то чтоб худые, а — прямые плети, смыкающиеся под прямым углом, и весь корпус прям, не худ, а именно прям — такие бывают танцоры с Ямайки, но и лишним ритмом тут не било; да и весь корпус должно было бы назвать тельцем, ну и голова тоже неформат: голова ужата не то что по сравнению с обычной, нет, она ужата сравнительно с уже ужатой головой. И притом же маленькая эта голова на совсем уж ужатом тельце казалась большой. Она похожа была бы на головку змеи, если бы та согласилось ужать и свое тело до того, что голова ее казалась бы большой на фоне маленького тела, равного почти хвосту.
Черты лица хотя и неправильны, но живые именно как у животного, и вообще это было существо
И глаза-то у него были совсем свои-не-чужие-этнически определенные самым неопределенным образом — от Средиземного моря до Карибского. Белки формы квадратика белого шоколада, чуть растянутого в ромб. И вот в них влеплен (почти вмят) тем же, только более узким мальтийским ромбом шоколадного цвета зрачок.
А если кто замечал, темно-шоколадный зрачок имеет втягивающее, вовлекающее в себя выражение. Вот оно у него и было.
Словом, он производил впечатление человека, знавшего, что он не такой, как окружающие — а раз он сам бессознательно назначил себе не обычно-человеческую цену, то ее приняли и окружающие. Я, например, если считать одного человека окружающим другого, не видел — нет, видел, но очень скоро перестал видеть — ничего особенного. Он окружал меня вниманием ровно настолько, насколько я его окружал тем же. Мы оба с ним были — один снаружи другого, но значит — и один у другого внутри, так?