Да, думаю, пока он — сменив меня — проведет один на один натощак с двухлитровым кувшином фантастической бормоты (безалкогольная бормота — это, по-моему, верх цинизма!) целых один час и еще пятнадцать минут… — это называется: некуда больше спешить; типа того: милый друг, ты пришел отдохнуть, ты устал и венок твой измят — и вот мы его сейчас приведем в живой цветущий орднунг, а пока сиди-ка ты, доходяга из страны догонял, которых мы пустили к нам пожить, а они себе помирают; пустили, да — а зачем? а низачем, просто так, просто там, наверху в Бундестаге, умозрительные муки совести пустили цвет, а цветы дали плоды — ну и вот, потомок потерпевших от этих злодеев, сидишь для излечения этими добродетельными гуманистами, отхлебывая глюкозу, почему-то солоноватую, такую, помнишь, солоновато-сладковатую, что противно чистому разуму в меру загрязненной печени…
Нет, разумеется, все это относилось лишь к вашему покорному слуге, а этот паренек наверняка имел все права по праву рождения его или его родителей, в первую очередь право на самоуважение и на уважение со стороны; ему было лучше, чем мне, и дай ему Бог при этом лучшем и оставаться — в последнее время мне нравилось желать всякому лучшего, вот так, просто желать лучшего — и все…
Я следил за ним, пока он не скрылся из вида. Я провожал его в его изолированный коридорчик
Медицина — дело верное. В том смысле, что верна себе. Главным главврачом для всех врачей и даже главврачей был и остается Гиппократ. Значит, он и должен сказать главное: как вылечить больного. И он сказал. Его главное мотто: «Не навреди». Спасибо. Это уже кое-что. Если знать, чем не навредить. Я за свою жизнь успел узнать и на себе, и на других, чем человек может себе навредить — и очень серьезно. А вот дальше… Если медицина только и может, что не навредить жизни — та сама без посредников разберется. В противном случае — смерть и сама без нее свое дело сделает. В общем, это значит: по большому счету Гиппократ этот понимал не больше, чем смотритель богоугодных заведений Хлопов Лука Лукич: «Человек простой: если умрет, то и так умрет, если выживет, то и так выживет». К этому, впрочем, стоит отнестись спокойно — не только из любви к русскому классическому слову: классика на то и классика, чтобы, отстаиваясь, просто оставаться классикой, т. е. собой и только, не принося никакой дальнейшей практической пользы, всего-навсего занимая свое, а не чужое место, как стоит себе Парфенон и стоит, и больше ничего, от него именно это и требуется, именно здесь стоять и ничего больше, — но и исходя из совокупного опыта человечества, потому что умирали за многие тысячи лет, сколько бы ни не навредил (или наоборот) им Гиппократ и все его преемники, умирали за многие годы многие люди. Со времен Гиппократа и даже ранее умерли все, кто все это время жил, а умер не позднее сегодняшнего утра. Включая, между прочим, самого Гиппократа. То есть с медицинской точки зрения «не навреди» и «положи с прибором» — полные синонимы.
Совокупный опыт человечества требовал незамедлительно поднять Гиппократа и тех, кто клянется его именем, на смех. Не вылечить, но и не умертвить — хо-хо! хе-хе!! га-га-га!!! — не умертвить, но и не вылечить! Это того стоило, чтобы клясться. Чтобы и невинность соблюсти, и капитал приобрести.
То есть, всего-то не ускорив процесс умерщвления, если ты уже видал виды и знаешь, чем его можно, при желании, донельзя быстро ускорить, — и только вот этого избегая? Вот интересная клятва, да? Вот величайшие слова величайшего врача, поднятые на знамя врачами всех времен и народов!..
А тем временем по палатам по-прежнему разносили иллюстрированные журналы, чтобы все, кому ничего, кроме диетической пиши в малом количестве, нельзя, — чтобы мы чувствовали себя как дома: