Улыбнись навсегда (сборник) полностью

Завидовать же мне некому: мало-мальски здравый человек понимает, что он родился, живет и умрет только собой, и завидовать реально может только себе, когда у него его дело хорошо удалось, а если нет — то и завидовать некому. Я лично завидовал себе раза… целых три. Это много. А вот завидовать другому — это загнать себя в ловушку крайне отравляющего жизнь… э… специального синдрома зависти. Так мне видится, глядя на парочку знакомых мне завистников. Да, этого я, слава Богу, лишен. Что до тех, кого я… Еще и еще: это не цитаты; это из меня проливается их речь; а то даже: они — представьте, представьте себе! — говорят мной, моим языком. В любом случае я не вышучиваю, как вы изволили сказать; это кроме шуток. В остальном же — у меня бывают иногда с детства небольшие маниакально-депрессивные поползновения. И вот вы сейчас хотите погрузить меня в небольшой депрессивный нокдаун. Именно же: не люблю, когда меня допрашивают, всегда становлюсь сонлив и, чтоб отделаться от сонливости, как вы говорите, вышучиваю.

— Я? Допрашиваю?

— А чем же вы занимаетесь?

— Беседую. Проще говоря, коммуницирую. Вот с вами. Если вы не против.

— А… Ну валяйте еще. Вы еще настольную лампу включите — и в глаза мне, в глаза! Наилучший способ коммуникации. Когда надоест — скажете.

И это ты называешь — найти верный тон! ищи, братец, ищи; не позволяй душе лениться (в сторону: а Митрофанушке — жениться!).

— Вот еще.

— Да-да… Вот эти-то споры-разговоры, «племен минувших договоры, плоды наук, добро и зло, и предрассудки вековые, и гроба тайны роковые», — вот это-то, то есть все, буквально все что ни на есть — как уважающих себя лишних, я бы сказал — излишних, избыточных даже для самих себя русских людей, это и завело нас с вами с разных концов-краев — сюда. Только меня от вас отделяет печальная раздвоенность. Хотя я и стремлюсь стяжать бессмертие через последовательное питие, я в этом иду противу самого себя. Вы не верите в бессмертие, ну, или оно, что то же, у вас под вопросом; и думаете, что я в него тупо верю; я же, как и вы, в бессмертие не верю, но, в отличие от вас, верю — в воскресение из мертвых. А это разница.

— Какая же?

— Как какая? Бессмертие — это бесконечно затянувшееся состояние земного, биологического, плотского старения, не переходящее в смерть. Если уже в какие-нибудь жалкие 80 годков человек чувствует себя хуже некуда как дряхло и дряхлее некуда как худо, то в, скажем, лет этак в 293 — что он может сказать?.. Да и сможет ли он говорить? Хватит ли у него сил самостоятельно не то что оправляться, но — что угодно самостоятельно сделать? То есть, бессмертие — это жизнь в одной и той же не только оболочке, но в одной и той же дряхлеющей, цепенеющей оболочке души, ума-разума, состояние пресенильного, сенильного психозов, альцгеймера, паркинсона… Жуть. Жуть. Свифтовские мумии.

А воскресение — это преображение всего нашего жизненного состава, преображение во все той же, но иной личности и ином, не плотском, тонко-материальном теле. Как смерть куколки выводит в жизнь бабочку, так и тут — вместо пространства-времени — вечность, иное измерение того и иного. Это царство света, вечное сейчас. Ну что там говорить о том, о чем нам сказано апостолом Павлом только, что человек, которого «он знал», скорее всего, сам он «был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать»?..

А про дурдом скажу так: да, мы оба здесь. Только я себя тут позиционирую как согласного с самим собой: тут в этом мире мое место. А вы… с вашей точки зрения, нам обоим тут не место. Если обнажить вашу мысль — то вот: пока такая, как мы, более-менее толковая демшиза, будет линять сюда, по ту сторону, там, по эту сторону, вообще никого толкового не останется. А это ренегатство.

— Да. Это ренегатство.

— Вот бы вам и возвратиться. Развертывая вашу тезу: лучше уж толковая демшиза, чем бестолочь.

— А я и вернусь. Только-только меня перепашут, найдя средство от бессонницы, только маниакально-депрессивный психоз перейдет в локально-репрессивный — так сразу.

— Ну, звезду вам на фюзеляж.

Вижу — разозлился. Молчит; надулся, как мышь на крупу.

— Вы чего так… э… припухли?

— Да ничего.

— Эх, сейчас бы даже не водочки, а зубровочки.

— Слушайте, сколько вы можете трендеть о выпивке?

— А что, часто?

— Очень.

— Вот не замечал за собой. Но это ведь только мысленно.

— А тут нет разницы. И мыслящий алкоголик, сколько бы ни рассуждал о духовном трезвении, остается всего-навсего алкоголиком. Так и сколько можно?

— Раз вы меня разгадали, в смысле «мысленно»-то — да, я из своего опыта знаю, что «мысленное» и реальное — бывают тождественны. И могу выпить, даже когда спиртного в наличии вроде нет, могу выпить, сколько воображаемо стоит на столе. Вы говорите — алкоголизм. Наверное, вы правы. Это даже не привычка, это настрой всего существа — быть против пользы для здоровья и за пользу от здоровья (в сторону: эх, накликал я себе беду окаянным краснобайством, вот же словесничающее существо — эх-накликал).