Маленький кубастый домик в форме равноконечного креста с четырехскатной крышей, из которого на четыре стороны выдвигаются кубики еще меньше с двускатной черепицей (сейчас он, уйдя в почву на полтора метра, кажется совсем малюсеньким), стоит словно бы на задворках Сан Витале, среди песка и щебня. Заходишь, не веря, что здесь может что-либо помещаться, — а там небо в алмазах. Точнее, там целый космос, объемлющий святых мучеников в люнетах, оленей, пьющих в райских кущах воду вечной жизни из источника, голубей, пьющих ее же из чаш, гирлянды листьев и плодов, вьющиеся по аркам, синее небо в золотых звездах на своде, и в центре этого космоса — золотой же крест, осеняющий все — не изображенное, но живущее таинственной, мистической в собственном смысле слова жизнью, слабо подсвеченное из каких-то внутренних источников света — тусклые оконца почти не дают освещения.
Я не видел ничего подобного. Если нет лазоревого небеснее, чем рублевский голубец двух ангельских плащей в «Троице», то и синего небеснее, чем темно-синий потолок Галлы Плапидии, — нет. Градации Небесного: абсолютная глубина или абсолютная прозрачность, абсолютная простота и абсолютная тайна — разные, но ведение и видение — совпадают и тут и там с одною запредельною силой, с одною дивной силой неотмирной красоты.
И даже здесь каким-то особым совершенством выделяется «Пастырь добрый». Он помещен прямо над входом изнутри, но все тут устроено так, чтобы заметить его не при входе, когда почти ничего, кроме синего неба и золотого креста в золотых звездах, не видишь — темно, а при выходе, когда зрячий, «навыкнувший» к темноте взгляд устремляется к нему неизбежно и ты понимаешь, что ты — одна из овец, пасомых Христом в зраке сидящего посреди малого стада юноши с крестом. Красота его, пластичность исполнения, плавность и величавая уравновешенность всей композиции, безусловно, имеют античные, эллинские корни. Но меняющееся в течение дня освещение (я был тут трижды за день, не мог не вернуться), делающее изображение то розовато-утренним, то синевато-вечерним, то золотисто-полуденным, — это уже примета нового искусства, искусства, познавшего тайновидческие возможности света, его мистическую природу. Вот здесь уже лучше Муратова не скажешь: «…благодаря крохотным размерам часовни мозаика не кажется делом суетной и холодной пышности. Сияющий синим огнем воздух, которым окутан саркофаг, достоин быть мечтой пламенно-религиозного воображения. Не к этому ли стремились, другим только путем, художники цветных стекол в готических соборах?»…Да, цвет небесный — синий цвет. Что, интересно, сказал бы Николоз Бараташвили, попади он сюда? Что его небесное тяготение нашло себе адресата уже на земле?
Мавзолей Галлы Плапидии (на самом деле многострадальная, почти полжизни скитавшаяся императрица похоронена не здесь, а в Риме, но в этом ли дело?) — как глоток свежего райского воздуха после изумительно декоративной, сверкающе-изумрудной, золотой, перламутровой, но неумолимо-жесткой и холодной красоты величайшего живописного памятника византийской симфонии — парных изображений Юстиниана (с блюдом для просфор) и Феодоры (с чашей для Св. Даров) с придворными, движущихся, при том, что глядят на нас, совсем не к нам, а к престолу (замечателен этот изгиб мозаичного ковра, словно устилающего сначала прямую стену, а остатком своим — ее апсидное искривление, и тем одним подчеркивающим движение к престолу, во всем остальном застывшее перед зрителем на ходу), где, на стене апсидной ниши — в золотом свечении нетварной благодати — окруженный ангелами юный безбородый Христос, держащий в одной руке свиток с семью печатями, правой подает мученический венец Св. Виталию, свидетелем чего является стоящий с противоположной стороны строитель церкви епископ Экклесий, держащий модель начатого им храма. Царь Небесный и земной император, сходящиеся вместе во встречном продолженно-остановленном раз навсегда движении (и, добавлю от себя, исходя из опыта последующих — от 6-го до 21-го — веков, никогда не сходящиеся вместе без зазора: это движение только мыслится, только чается как встречно-синергическое, на самом же деле оно никогда не является и не может явиться таковым, ибо наихристианнейший царь — все равно следует стезями кесаревыми, сколь бы искренно ни полагал их Божьими).