Вечность — тема небесного свода мавзолея. Вневременность — сменившая ее через полвека тема юстиниановских мозаик. Здесь, в моментальном сопоставлении этих двух гениально разыгранных тем, шедевров двух школ — местной и столичной византийской, находящихся на расстоянии 20 метров внутри одного двора, с отсутствующей еще где-либо на земле наглядной контрастностью продемонстрировано раз навсегда, что Небесная вечность и неподвижно-жесткая державная вневременность — вещи принципиально разные. Были долгие времена, когда одно органически не мыслилось без другого, когда вечность Небесного Пантократора и вневременность земного самодержца отождествлялись в неуследимом переходе мистики Небесного Царства в мистику Первого-Второго-Третьего Рима, но времена эти прошли, и то, что было органичным, перестало им быть; а в деле веры, как и в деле любви, нет ничего хуже натужной искусственности. О, если бы наши отечественные неодержавники-неоправославники прогулялись вдумчиво по этому двору, из храма в мавзолей и обратно — хочется надеяться, они опомнились бы, они увидели бы свои писания и воззвания, смерив их мерилом, оставленным временем высшего расцвета державной, симфонической идеи, со стороны — как бесстильную (хотя, к сожалению, отнюдь не бессильную — за ней «вся армия и весь военно-воздушный флот») стилизацию, как своеобразную попытку декаданса, а точнее, проведения затянувшейся декады православия-самодержавия-народности во время, совершенно инородное таким попыткам. Хочется надеяться…
А тем временем (тою вечностью) процессии мучеников и мучениц вдоль обеих стен главного нефа Сан Аполлинаре Нуово движутся — мученики, предводительствуемые св. Мартином Турским, — к Спасителю на троне в окружении четырех ангелов, мученицы, впереди которых трое волхвов, — к Богородице с младенцем Иисусом на коленях и в таком же ангельском окружении. Две нескончаемые ленты, золото нимбов и мученических венцов, которые несут перед собою мученики в белых одеждах, затканная золотом и драгоценными камнями белизна туник святых дев, изумрудные райские сады и пальмы, отделяющие фигуры… Гениальная монотонность этого ритма, благородная простота его модуляций, тончайшая игра размеров фигур, отчего кажется, что они уменьшаются по направлению к цели движения — и одновременно увеличиваются, две линии (голов и ступней) то вот-вот сойдутся в этой бесконечности, прямо по Лобачевскому, то совсем разойдутся, но все равно останутся параллельными, — все это, как и головокружительно богатую гармонию сочетания разноцветных мраморных инкрустаций, лепных украшений и лучевидного колеса сине-золотых мозаик, кружащего вокруг нееподвижного центра (купол с изображением крещения Христа с фигурами Иоанна Крестителя и мужской персонификацией реки Иордан) внутри православного баптистерия, построенного и украшенного епископом Неоном в середине 5 в. — можно выразить лишь музыкально. Что до слов, тут «удобее молчание»…
Почему все-таки даже остатки мозаик Сан Витале или Сан Аполлинаре Нуово производят здоровое впечатление, а остатки фресок — скажем, Скифанойя в Ферраре — заставляют болезненно переживать фрагментарность, ущербность увиденного? Не потому ли, что самый смысл фрески кватроченто, этого «окна в мир» с его иллюзорной бесконечностью — есть картина мира
…Позволим себе, наконец, сесть за столик на пьяцца дель Пополо, Народной площади, взять эспрессо (да, итальянцы понимают толк в кофе; если бы только его отпускали человеческими порциями, а не глоточками-крохоточками на донышке и без того миниатюрной чашечки), рюмку-другую (третью рюмку виноградной водки, как учил когда-то опытный Борис Савинков молодого Илью Эренбурга, пить не надо) самой простой граппы, — самогонный вкус и запах чачи сразу переносит на Кавказ, напоминая, что ты среди южан, — и обозревать ближних с благодушно-неспешным любопытством; позволим себе самому стать на пять минут южанином.
Позволим себе лениво пораскинуть мозгами. Завтра опять обещают дождь на побережье. Куда бы еще податься?..