Улыбнись навсегда (сборник) полностью

…А потом наступало время… Наступало время не то чтобы спать… «Давно уже я стал ложиться рано». Ах, если бы! Даже волшебство первой фразы могучего семитомника, как ласковый и нежный танк надвигающегося на меня, стоило мне вспомнить — а вспоминал я это тихое баюкающее слово всегда, как только укладывался, — даже оно не в силах было побороть невротического расстройства сна — тогда это был еще типовой невроз, помогали таблетки, свежий воздух, все такое… но и тогда раньше половины первого часа я не ложился. Сидя в шезлонге на балконе, под которым временами одиноко бродила белая лошадь под темной попоной, и глядя в темнеющую, а потом и совсем темную даль, я сознавал, что счастлив, что такое счастье выпадает не каждому, а уж русскому, а уж за бесплатно… я знал, что должен был быть счастлив, и старался им быть при каждом вдохе, и был, был, да, был счастлив в ту меру, в которой аппетит приходит во время еды, а постоянно улыбаясь, и впрямь настраиваешь себя на жизнеутверждающий лад…

Но я счастливым не был, не мог им быть со старшего младенческого возраста, когда впервые представил себе во весь детский окоем смерть «бесславну и безобразну», и посейчас, после возвращения из улета во время сердечного приступа, это смертопредставление наполняло меня надвигающимся, я бы сказал, надевающимся на душу, подобно плащу, ужасом, от которого стратегически не спасало и вино, дающее лишь тактическую, кратковременную иллюзию полноты жизни, вечного сегодня, где нет места небытию, — и отбирающее ее похмелье уже сегодня! — и в наказание за собственное употребление, наполняющее душу форсированным чувством вины и страха смерти уже через какие-нибудь полтора часа после приема безразмерной меры спиртного…

Короче, реабилитация не помогла; тогда они решили, что болезнь моя — «психосоматическое заболевание со сложной спецификой», и, чтобы специфику сию определить, послали меня сюда. И вот он, я, здесь. В дурдоме, то есть в дурном или дурацком доме Лангенфельда.

Этот санитар, Уве, понравился мне с первого же обмена взглядами. Собственно, он явился тогда в палату не по мое душе-тело, а к тогдашнему соседу (Господи, сколько же соседей перевидал я здесь, и сколько повидал стационов и, стало быть, палат, пустых, полупустых и полных, на одного-двоих-троих!); тогдашний этот сосед должен был бы для меня стать самым значительным из сопереживаний, но, как это всегда бывает со мной, в нужный миг сердце черствеет, словно уклоняясь от трудной, некомфортной задачи — а потом уже, задним числом приуготовленное к решению задачи, может только пытаться нагнать стремительно уходящую напрочь в прошлое «фактуру»… Впрочем, и это немало, и это больше, чем нуль — но, увы, не так, совсем не так и не в той полноте и чуткости воспринимаемой беды… и смысла чужой беды, могущей ведь в любой момент обрушиться на тебя, став твоей бедой.

Собственно, витиеватостью изложения я и сейчас увиливаю от чужой-своей в своем потенциале беды — ныне, когда рак надвигается на всех и каждого с таинственной простотой эпидемии, если не пандемии, как некогда грипп-испанка. Ладно.

Дальше попробую изложить, в меру способности, сжато.