…что это, что это, мама? Почему ледовиту воду больше не льют мне на темя? почему процедуру целебну отменили вдруг, не сказав? Почему вместо этого протирают спиртом не заросший мой родничок? Ведь вырасту алкоголиком, мама; скажи им — неужто они не ведают, что творят? Вырасту алкоголиком, и побредем с тобою через карибское море, прихвативши с тобою, матушка, там караимского рому, впадающего, как известно, в ледовитый тот окиян, где между Тороса и Айсберга стоит лишь Фаросский маяк и бродит один лишь Вайнер, и еще один Вайнер (то есть, выходит, их двое), а впереди лишь Вайсберг, отчаянный атаман. Он нас ведет к победе, подобной победе над маврами, что в диком поле разбил еще Карл Мартелл, сам дед знаменитого внука, который в 732 разбил этих диких сарматов не где-нибудь — под Пуатье, — не то бы под самым носом того алжирского дея, у которого прямо из черепа растет колоссальная шишка величиной со стопу музейну Константина, разбившего Максенция в 313 не где-нибудь — на мосту Мульвинском города Рима… так о чем это я? Не о том ли на самом деле, что у дея выросла шишка габаритами с МГУ? Да, а все потому, что вовремя не промыли спиртом его родник, и правильно, а не то бы арабы заняли всю Европу в 732 с Европой же пополам — и все бы мы стали, мама, все-все стали б мы мусульмане, поскольку жить-то хочется… ну что ты такое, сыночек, что ты все говоришь? А о том, о том, моя мати: не хватает глотка водицы прохладить иссохшее нёбо… Не поспели, сынок, с водою, с простою речной водою — всю ее откачали пиндосы, пока мы о другом помышляли… Так ведь есть еще окияны! Про запас еще два окияна! Кабы так, кабы так, сыночек — да ведь льдины тех окиянов не растопишь, а коль растопишь, все едино не опреснить; вот и нету воды, голубочек — слишком много людей, сыночек. Сумасшедших людей, моя мама? Слишком много живых, сыночек. А каждому подай воду, чтобы было вам всем облегченье. Вот и возят ее издалека, растамаживая по цистерне. Да на мне ту воду и возят, на мне да других таких же, ради вас, ради вас, сыночки, мы и на то согласны. Так оставь им ту воду, мати, оставь им живую воду. А меня полей мертвой, мама, полей меня мертвой водою. Может статься, тогда оживу я. Нету больше и мертвой, сыночек. Да куда ж она подевалась? Неужли так много живущих? А про то я не вем, сыночек. Вот мертвых — этих навалом. Нужна им вода живая, мертвая и ключевая; живая — чтобы обмыть их, а ключевая — чтоб выпить, Обмыв их, выпить с устатку, Мертвая — чтобы цветочки полить на живых могилках. Вот так, мой родной сыночек… Вру, сыне, вру, как все понемногу: мертвая — та осталась. Осталась, как не остаться, да всякое может статься — вот и мастырят — тырят на старость, А то ведь когда умрешь ты, сынка — кто же мне мертвой-премертвой водицы подаст, чтоб меня утешить? Да я из могилы встану, в пиявицах по белы кости, из земли сырой да промокшей до грунтовых водиц осветленных, чтоб тебя, тебя, моя мама, напоить той живой водицей, ключевою грунтовою сытью из сахарной черепушки. Хлынет в твой рот иссохший в две струи из любимых глазниц-то; только живи, моя мама. Только умри, сыночек. Умри, мой сынок, спокойно, мирком, ладком да и в небо ты пойдешь, мой отпетый, а душа моя насладится наконец твоей вольною смертью, твоим добрым последним словом, первым в жизни последним словом, первым добрым и тихим словом, что впервой от тебя услышу. Это будет не слово мама, это будет не слово, сыночек, это будет слово-маночек, это будет такое слово… Это сладкое слово — свобода. Чужестранное слово Свобода, грекофильское это Слово. Это слово свобода значит: это — благая весть. А уж благовест — наше слово и евангелье слово наше… Вот откуда они берутся, эти наши чужие слова? А оттуда, оттуда, ненько, что и сам не знаю, откуда, только знаю, что Бог и с ними. Ну, а с нами-то Он подавно. Только Он нас и разберет.
«Разве не удивительна взаимопредназначенность всего и вся? Деревья выдыхают навстречу всякой живности живительный и необходимый ей кислород и питаются углекислым газом, губительным для тех, кто его выдыхает. И так далее. Более того, такие связки словно создаются по ходу возникновения и развития. Бразилия сейчас дает нам величайшие имена футболистов — а кем бы они были до изобретения англичанами футбола? Вероятно, при их феноменальной энергии и высочайшем уровне безработицы — бандитами. Допустим, они такими и были: один карнавал не в состоянии всю национальную энергетику поглотить. Но тут англичане изобретают футбол — и на другом континенте бразильцы тут как тут, даже лучше других. И мы поминаем их добрым словом. А сложилось бы все исторически иначе, без футбола и, — глядишь, поминали бы недобрым.
И так далее.
Стоило появиться, например, многоэтажным громадам домов да еще и с косой крышей или обломом типа мансарды — тут же в мир является особая — для меня совершенно непостижимая, потому что я панически боюсь высоты — порода людей, высоты совершенно не боящихся, то есть пригодных к чистке зимних крыш там, где зима — снежна».