В возрасте тридцати четырёх лет Ефим Наумович перенёс инсульт и через месяц после этого ушёл из жизни, если можно назвать жизнью двадцать четыре года ежедневных страданий, искалечивших тело и психику этого несчастного человека.
Да, Владимир Ильич, не весёлый рассказ получился, не весёлый… Но что поделать? Наша память неизбирательна, но зато ассоциативна, – профессор Штейн задумчиво посмотрел в окно и, тяжело вздохнув, перевёл взгляд на часы: – пойдёмте-ка, дорогой мой, я сделаю вам укол…
На ночь путешественники обосновались в кемпинге вблизи от Минска. Перед сном решили пройтись, осмотреть территорию, и, завернув Ильича в плед, бодро ступили на Белорусскую землю. Прошли метров десять. Воздух был пропитан тошнотворным запахом. Судя по громкой беседе пожилой супружеской пары, также вышедшей из автомобиля подышать свежим воздухом, причина зловония – знаменитый мясокомбинат, беспрерывно источающий перегар жира и терроризирующий этим минчан, оказавшихся на редкость живучими. Пришлось возвращаться обратно. Салон трейлера с включённым кондиционером выглядел сомнительным, но всё же спасением от непредвиденного удушья.
– Ещё один день без движения, и я боюсь, что у нас атрофируются конечности, – Анатолий Львович, зажав нос, подталкивал к машине Владимира Ильича, который последовал примеру профессора и, скорчив гримасу, старательно засеменил, придерживая сползающий плед.
На следующий день, пройдя пограничный пункт «ВАРШАВСКИЙ МОСТ» – «ТЕРЕСПОЛЬ» в три часа дня компания прибыла в Варшаву.
Когда Аврора проезжала по одной из многолюдных улиц, Ленин внезапно высунулся из окна по самый пояс и, выбросив правую руку вперёд, взвизгнул – Здравствуйте, товарищи!
– Да, что ж это такое! Владимир Ильич, здесь вам не броневик! – Анатолий Львович спонтанно произнёс эту фразу, но, тут же извинился, сожалея о своей несдержанности. «Привычка – вторая натура», – подумал он и принялся страховать любопытного старика, ухватившись за ворот его голубой пижамы.
На шумной стоянке гигантского торгового центра «Аркадия», Тарнадин припарковал машину, предупредил, чтоб никто не выходил на улицу и отправился искать магазин мужской одежды. Через полчаса он вернулся с двумя пакетами.
– Вот вам прикид, товарищ Ленин!
На джинсы и серый трикотажный свитер в красную полоску Ильич смотрел, подозрительно прищурившись, но, взглянув на кроссовки фирмы «Найк» с подсветкой на задниках и на белые спортивные носки в рубчик, снизошёл до чуть заметного кивка одобрения и, собрав всё в охапку, заковылял в душевую переодеваться. Атласная пижама соскользнула с костлявого тела и засверкала голубым озером вокруг тощих ног. Со всех сторон осмотрев себя в зеркале, Владимир Ильич пришёл к неутешительному выводу: – «раб божий – обшит кожей». Одевался он долго. Штейна, стоящего за дверью, не впускал. Торпеда крутился в кухне, варганил на быструю руку обед, предварительно закрыв окна в салоне и включив кондиционер. Веня натирал саксофон и потихоньку насвистывал колыбельную Клары из «Порги и Бесс». Тарнадин, воспользовавшись остановкой, задремал, ритмично похрапывая в такт колыбельной…
– Вот это да! – воскликнул Штейн.
– Круто! – согласился Веня.
– Оп-п-ааа!!! – проснулся Тарнадин.
– Ни струя себе фонтан! – констатировал Торпеда.
В проёме туалетной двери, на фоне белого унитаза, широко расставив ноги в светящихся кедах и засунув руки в карманы джинсовых брюк, стоял Владимир Ильич Ленин.
– МММ! Вкусно пахнет! Что у нас на обед? Шшш! Не подсказывайте! Жареная картошка и сосиски. Угадал? – он потёр ладони и обратился к Торпеде:
– Любезнейший! Не затруднит ли вас приготовить мне на ужин манную кашу с желтком и маслом? Моя мама готовит это блюдо, когда ей кажется, что я худею. – Он пригладил несуществующий чуб, приставил палец к губам и, боязливо оглядываясь, прошептал:
– Плюс пять-шесть килограмм и можно появиться перед мамой…, – присел на край табуретки, и… уронив голову на грудь, мгновенно уснул.
Тарнадин первым нарушил шоковую тишину, затянувшуюся на долгих две минуты:
– Львович, что это с ним? А? Сделай что-нибудь, чёрт возьми, ну укол какой или массаж черепа.
– Нужен свежий воздух! – Веня кинулся открывать окна.
– Ты жердочку [13] щипашцами [14] не мусоль, – Торпеда преградил ему дорогу.
– Не ты тута хозяин окна открывать. Кипишной ты, Венька, белку [15] гонишь. Ну, напустил бы гулу людского до полной контузии слухового аппарата, а выхлоп от этого, какой? Потеря времени и баста! Но тебе, что втусовывай, что не втусовывай – один чёрт! Не репа, [16] а пердобак. [17]
– Да, тише вы все! Успокойтесь! – профессор Штейн нащупал пульсирующую жилку на шее спящего Ильича и, застегнул на предплечье аппарат для измерения артериального давления. – Пульс в порядке. Давление тоже. Никакой угрозы для жизни. Человек просто переутомился и заснул. С каждым может случиться. Пусть отоспится. Да, помогите же мне его уложить!
