– ЭЭЭЭЭХ! Получай удовольствие, Вениамин Анатольевич, коль случай представился. Что, Аврорушка понравилась? То-то же!! Ты судьбу благодари за то, что встретил Александра Устиновича Тарнадина! – он поднял указательный палец, – да, Веня, считай, тебе крупно повезло. А что касаемо финансов и влияния, – плох тот программист, которого не прельщают лавры Билла Гейца и глуп тот еврей, который не хочет богатства Ротшильдов, – он рассмеялся, выставив крупные, жёлтые зубы.
– Шутка! На самом деле – цель нашей судьбоносной поездки – оздоровить ожившего и снабдить партию деньгами. Не она ли единственная наследница Ленинского состояния? Она, родимая! Кормилица наша ненаглядная! – Тарнадин вытащил из пакетика салфетку и основательно высморкался.
В полемику о партии Веня решил не вступать и правдоподобно зевнув, закрыл глаза:
– Что-то на сон потянуло, – сказал, – посплю чуток, может светлое будущее приснится.
Он достал из рюкзака бутылку с минеральной водой, отпил глоток и, повернув голову в сторону бокового окна, притворился спящим.
«Ну и жучище, – думал он, – марксизмом-ленинизмом прикрывается. Завьялову о векселе слова не сказал. Что-то здесь плохо пахнет», – засевшее под ложечкой чувство опасности, сверлило душу, напомнив Вене шашель, питавшуюся старинным маминым «Стейнвеем», оставляя крохотные дырочки, в которые папа впрыскивал ядовитую жидкость. Дурацкое словосочетание «дырявая душа» прилепилось, как банный лист, к разрозненным Вениным мыслям. Что за напасть! С ним такое бывало. Привяжется какой-нибудь мотив или рифма и, что ни делай, ничего не помогает. Часами назойливо сверлит мозги. Чушь какая-то. Так и крыша может поехать. Заснуть бы по-настоящему! – он зажмурился. Луч солнца облюбовал полоску стекла, оставшуюся не погружённой в оконную прорезь. Веня нашёл кнопку жалюзей и, спустив паутинчатый навес, погрузился в сон. Приобретшая контуры, «дырявая душа» повисла в воздухе, благосклонно разрешая истончённому лучу штопать ненавистные дыры. Заштопанная, она стала похожа на заварной крем, ванильным ароматом раздражая рецепторы запаха и вызывая у Вени нарастающее чувство голода. Он открыл глаза и увидел алебастровые щёки и нос Тарнадина. Александр Устинович надкусывал наполовину завёрнутый в салфетку квадратик «Наполеона», обильно припорошенный сахарной пудрой. Слоёные крошки падали на длинное белое полотенце, покрывавшее его вязаный свитер и фирменные джинсы.
– Ну, что, покемарил часок? – Тарнадин облизал губы. Хочешь торт? Бери! Тут, под крышкой. В термосе кофе, а за тобой на сидении одноразовые стаканы. Брызни нам по четверть литра. Без остановок скорее приедем.
Машина одиноко плыла по унылому шоссе, направляясь на юг. Пейзаж, крошечной точкой маячивший впереди, раздваивался. Его обе половины мчались навстречу Авроре, демонстрируя её пассажирам красоту серпуховского района.
– Слышь, Вень, Торпеда баранину замариновал к нашему приезду. Шашлычками побалуемся. В этих апартаментах имеется приличный холодильник, – Не оборачиваясь, Тарнадин ткнул большим пальцем руки в затемнённый салон автодома, – у меня там водочка охлаждается и припасены кое-какие деликатесы. Попируем, переночуем в Разливе и двинемся в сторону Белоруссии, прямёхонько к Минску.
В Разливе прибытия москвичей ожидали с нетерпением. Анатолий Львович мечтал, наконец, увидеть сына.
Торпеда, желая угодить начальнику, усердно ухаживал за дачей. А мечты о скором путешествии за границу пробудили его дремлющее воображение: к восторгу Ленина и Штейна, он ежедневно баловал их кулинарными новшествами.
Владимир Ильич вспоминал молодость, красоту Швейцарии и гостеприимный Цюрих. При мысли о том, что ему снова посчастливится дышать воздухом Швейцарских Альп, старик еле сдерживал слёзы и глотал ком счастья, стремительно подступающий к горлу. Он пристально вглядывался в экран компьютера, на котором появилась карта деревеньки Нидеррордорф, что в восемнадцати километрах от Цюриха. А профессор Штейн с интересом наблюдал за реакцией древнего старика на колдовство нынешней техники.
В полдень Торпеда дефилировал у распахнутых ворот Разлива. Козырьком приставив ладонь ко лбу, он вглядывался в серпантин пыльной дороги, в конце которой, наконец, появилось неопознанное транспортное средство, напоминающее то ли барак будущего, то ли мутацию автобуса.
«Офигеть, не очухаться!» – воскликнул он, почёсывая затылок, а потом размахивал руками и бежал за машиной до самого дома.
Профессор Штейн осторожно поднимался по гранитной лестнице, ведущей из подвала в сад. Он держал под руку улыбающегося старца в тёмных очках, над которым впервые за восемьдесят три года и четыре с половиной месяца простиралось полотно голубого неба.
Веня с Торпедой выгружали продукты из холодильника.
