– Пусть и этот помолчит. Наслушался его бредней, по самое не хочу, – Тарнадин выключил радио и, прибавив скорость, выехал на центральную трассу.
За окнами, украшенными весёленькими занавесками, проплывали полотна лугов, отражая все оттенки зелёного цвета, от светло салатового до бутылочного. Ветер насвистывал жалобную мелодию и летел за Авророй, вплоть до контрольно пропускного пункта Россия – Белоруссия, где долговязый таможенник, на вид лет девятнадцати, взимал оплату за транзит. Простояли минут сорок. Паренёк вскочил на подножку кабины и, выхватив из рук Торпеды пачку паспортов, заглянул в салон:
– Тарнадин, Вертухаев, Штейн, эээ, ещё один Штейн и Ульянов – все здесь? – сверил фотографии с повернувшимися к нему напряжёнными лицами и, пересчитав полученные деньги, вернул паспорта и пожелал всем счастливого пути.
– Быстро и безболезненно, – сказал Тарнадин, нажимая на газ.
– Как укол в отмороженный зад, – согласился Торпеда.
Тёплый ветер трепал каштановый завиток на густой шевелюре Штейна младшего. Пейзаж за окном почти не изменялся и наводил Веню на мысли о бренности существования. В конце концов, философские раздумья набросали на холсте его здорового воображения эскиз семьи, собравшейся за большим круглым столом и с аппетитом уплетающей гефилте фиш, приправленный бордовым, обжигающим хреном. Очаровательная хозяйка и трое прелестных детей нарисовались настолько чётко, что, если бы молодой человек встретил их в реальности, то наверняка бы узнал.
Он извлек саксофон из войлочного чехла, ласково провёл рукой по сверкающей поверхности. Инструмент запел тихо, почти шёпотом импровизацию в стиле ритм-энд-блюз, нанизывая на хрустальные нити звуков сокровенные Венины мысли, ещё не сложившиеся в слова, но уже улетающие в вечность из приоткрытого окна Авроры.
За чашкой крепкого кофе профессор Штейн рассказывал Ленину историю своей семьи:
– На северо-восточной границе Минска находится лесное урочище Куропаты – место массовых захоронений жертв репрессий довоенных лет. Там покоятся около двухсот пятидесяти тысяч человек. Среди них – мой дед, Исаак Наумович Штейн, известный хирург, который был арестован органами НКВД и расстрелян в 1939 году. Да, Владимир Ильич, это происходило недалеко от шоссе, по которому мы сейчас едем. Двадцать пять лет назад я посетил братскую могилу в Куропатах. Тогда я не думал, что ещё раз побываю в этих местах, но, как видно, судьба распорядилась иначе.
Так вот! В начале войны Цилию Иосифовну Штейн (мою бабушку) с десятилетним сыном Давидом успели отправить в Среднюю Азию, в эвакуацию. Её старший сын, восемнадцатилетний Лёва (мой будущий отец) в это время уже был на фронте. Остальные члены семьи остались в Минске.
Немцы сгоняли евреев в гетто. Когда мою парализованную прабабушку, Фаину Гарт родные усадили в инвалидное кресло, чтобы снести с третьего этажа, сосед по лестничной клетке, наполовину немец, «от души» помог беспомощной старухе. Он выбросил её из окна вместе с креслом. А ведь этот сосед полжизни прожил бок обок с Гартами и даже лечился у моего прадеда – Моисея Львовича, знаменитого офтальмолога, умершего за несколько лет до войны… – Анатолий Львович глотнул кофе и вытер вспотевший лоб салфеткой, – вначале нацисты избавлялись от тех, кто не мог работать, затем началось тотальное истребление евреев. Уничтожали всех подряд.
Началась эпидемия тифа. В один из погромов убили почти всех больных в больнице гетто. В детском отделении в это время находилось семеро детей. Туда ворвались два пьяных полицая и ножом зарезали всех семерых. Они плевали на мёртвых малышей, брезгливо морщились и называли их ублюдками и погаными жидами. Потом, уселись на пустую кровать, курили папиросы, ели шоколад, а шариками из серебристой обёртки целились попасть в безжизненные детские лица, на которых бледными масками застыло выражение ужаса.
Рядом находилось отделение тифозных. Туда убийцы побоялись войти. Это спасло жизнь бабушкиному племяннику, десятилетнему Фимочке, который во время этой резни находился в инфекционной палате и всё происходящее видел через стеклянную дверь. Тогда Фимочка чудом остался жив. А потом… начались трёхлетние скитания осиротевшего ребёнка. Днём он прятался в канализации, ночью рылся в помойных ямах, выискивая остатки человеческой пищи, хоть основным его питанием были крысиные отходы. В сорок третьем году абсолютно седой парнишка, почти разучившийся говорить, случайно попал в партизанский отряд, а после войны вернулся в Минск… калекой без обеих ног. Он передвигался на самодельных ходиках, отталкиваясь от земли культями. Оставшиеся в живых родственники, приютили Фимочку, спасли его от неминуемой смерти. В то страшное, послевоенное время исчезали десятки инвалидов с разрушенных улиц Советских городов. Убогих попросту уничтожали власти, действуя по принципу: «нет человека – нет проблемы».
