Такое развитие сценария Тарнадин не предвидел. На конкретное предложение комиссионных и просьбу представиться Ильичу без указания должности, – чиновник среагировал уже знакомой ухмылкой. Он ухмылялся, пожимая руку Ленину, ухмылялся, разглядывая его музейный паспорт.
На выходе он выдвинул немыслимое требование – идентифицировать личность получателя с помощью ДНК, после чего ухмыльнулся и уехал.
Полночи Тарнадин разгуливал по комнате. Курил, стучал дверью бара, звенел бутылками пива, и так далее, короче, – издавал звуки, мешающие Торпеде спать.
– Эй, начальник! Хиляй тимать! В хате бычки смердят. Хоть шнобель затыкай. И на пердобак шептало с противогазом натяни. Атмосферу чушканишь. Накосячил чего или жмур напрягает? Ты, слышь, головняк завтра разгребёшь, а чичас – на жену и тимать! Всё! Баста! [21] Торпеда перевернулся на другой бок и зарылся в одеяло с головой.
Тарнадин проснулся раньше всех. Поплавал в бассейне, принял контрастный душ и в восемь утра по московскому времени уже разговаривал с Завьяловым по телефону, сидя в шезлонге и наслаждаясь сигаретой и кофе-эспрессо с ароматом ванили:
– Юрий Геннадьевич, тут у меня идея родилась… Ну, вы уж и шутник… Да, да, роды стремительные… Я подумал, не пригласить ли… э… Бланка из Израиля сюда на отдых. Что-что? День рождения? Прекрасно! Да, да, Вы меня поняли. И старику знак уважения и э-ээ… ВИЛу, так сказать, подарок. Мне кажется, эта встреча скажется положительно на состоянии его здоровья. Нет, нет, с ним всё в порядке, ничего не изменилось с тех пор, как мы с вами последний раз разговаривали, но дополнительные эмоции не помешают. Да, да! Вы абсолютно правы. Согласен на все 100. Так Вы созвонитесь с ним или мне это сделать? Вы? Хорошо. Только о встрече с братом старику пока не рассказывайте. Пусть увидят друг друга на месте. Всего доброго! Будем на связи. – Тарнадин допил кофе и, сделав глубокую затяжку, бросил окурок в пепельницу.
Наконец Яэль нашла ресторан, полностью отвечающий требованиям события. Небольшой, уютный, в пяти минутах езды от дома, само название которого «Баба Яга» пророчило необыкновенный вечер. До дня рождения дедушки 14-го мая оставалась неделя, а дел – невпроворот… А тут конец семестра, экзамены. Подумать страшно, одна анатомия чего стоит. Косточки по ночам снятся, и мышцы лягушками скачут. Отвлечёшься на время – вся древняя латынь из головы птеродактилем вылетает.
Яэль вздохнула. Но дед-то не виноват, что в этом месяце родился. И дата солидная – девяносто лет! ДЕ-ВЯ-НОС-ТО! Уму непостижимо!
Если бы Шмуэль бен Захария остался жить в России, его называли бы Самуилом Захаровичем. От отца, Захара Александровича Бланка, Шмулик унаследовал оттопыренные уши, близорукость, знание русского языка и преданность еврейским национальным традициям, к которым, не раздумывая, вернулся потомок выкрестов Захар Бланк, влюбившийся в дочку польского раввина. О родстве с Лениным, о дне, когда шестилетний Самочка приезжал с родителями в Горки навестить больного дядю Володю, о том, что тётя Надя угощала их чаем с ватрушками, Самуил Захарович вспоминал часто и не упускал случая в тысячный раз поделиться воспоминаниями, как только появлялся терпеливый слушатель.
К собранию сочинений Ленина Шмулик относился трепетно. Как новенькие красовались пятьдесят пять девственных томов за стеклом книжного шкафа домашней библиотеки. Зато классики русской литературы, зачитанные до дыр и неоднократно подклеенные, порядком обтрепались.
Из Польши в подмандатную Палестину Бланки эмигрировали в 1926-ом году, а в начале сороковых прогрессивно мыслящий Шмуэль вступил в компартию и вскоре стал ответственным за её финансовое обеспечение. И, наконец, в девяностом, как представитель израильской коммунистической партии, он прибыл в Москву на двадцать восьмой съезд КПСС, где познакомился и даже подружился с депутатом съезда, энергичным партийным деятелем, товарищем Завьяловым Ю. Г. Завьялов лично отвёз израильского гостя в мавзолей и, по-хозяйски обойдя длинную очередь желающих поглазеть на мумию, прошёл в усыпальню, подталкивая опешившего Шмулика к тому, который когда-то был его двоюродным братом, а сейчас, торжественно одетый, лежал, как восковая кукла, откровенно, мало чем отличаясь от экспонатов музея Мадам Тюссо.
По случаю съезда партийцы устроили банкет в ресторане «Конь и пёс». Скошенные кресты в центре накрытых столов порядком удивили близорукого Шмуэля. При ближайшем рассмотрении они оказались картонными табличками, насаженными на стебли искусственных тюльпанов. На рассматриваемой Бланком картонке краснела фломастерная надпись – «ЗАСРАСТ». Слово не знакомое израильтянину, было понятным партийцам и обиходным в среде официантов. Завьялов обнял растерявшегося Шмулика за плечи и, прикрыв ладонью интимную встречу своих губ с его оттопыренным ухом, прошептал: «заслуженные работники соц. труда. Таков перевод». Улыбнулся, покачал головой, мол, язык сокращений, ничего не поделаешь, традиции нужно уважать…
