– Господин Штейн, больше хорошо видеть природу в окнах авто, чем в зеркале. – Она лукаво улыбнулась и, оценивающе взглянув на себя, добавила:
– Я буду радоваться, если Израиль найдёт симпатию в ваших глазах.
Через полчаса они уже въезжали во двор многоэтажного дома.
– Яэль, вам нужна помощь?
– Нет, нет, спасибо, вы будете ждать не больше пять минут, а мы с дедушкой будем скоро спускаться. – Она побежала к подъезду, но, вдруг, оглянулась и замахала рукой.
– Ой, я не имею память! Нужно убрать, пожалуйста, подарок туда, где ваш мешок.
– Не волнуйтесь, Яэль, уже убираю. – Веня вышел из машины, освободил для юбиляра переднее сидение и спрятал подарок за рюкзаком. На осмотр двора времени не осталось. Яэль уже направлялась к фиату, ведя под руку деда, одетого в светло серый костюм и белую рубашку с красным галстуком. Свободной рукой он поочередно приглаживал, то пушистый венчик серебристых волос, огибающий остров блестящей лысины, то уголки крахмального воротничка.
– Дедуля, познакомься, это – господин Штейн из Москвы. Он будет идти на твой праздник, будет пожить у нас на 2–3 дня, а потом возьмёт нас на Швейцарию. Яэль представила деду подошедшего к ним гостя.
– О! Рад знакомству, молодой человек. Старик протянул руку – Шмуэль Бланк! Вы у нас в Израиле впервые?
– Раньше бывать не приходилось.
– Хаверим [23] , давайте поторопиться. Некрасиво, если виноватый торжеством опаздывает.
– Виновник торжества, Яэленька.
Из «Бабы Яги» доносилась тихая фортепианная музыка. Ближайшие родственники уже прибыли и, собравшись у входа в ресторан, шумно общались между собой. Им не терпелось облобызать именинника, вручить ему поздравительные конверты и, наконец, приступить непосредственно к цели торжества – поглощению праздничного ужина.
Когда нарядный Шмулик появился в сопровождении внучки и незнакомого мужчины, привлекательность которого была моментально замечена и оценена женской половиной присутствующих, разговоры прекратились, уступая уютное пространство, утопающего в зелени двора исключительно звукам рояля. «Кем бы ни был этот молодой человек, но произвести на него хорошее впечатление не помешает», – так думала преданная Бланку родня, ни на секунду не забывая о возрасте его незамужней внучки. Как ни крути, как ни верти, а в двадцать восемь лет её мама – единственная дочь Шмулика, Рут, – уже имела шестилетнюю Яэль…
Собравшиеся гости напоминали Вене многослойный торт «Дружба народов», который превосходно готовит его отец, как только на рынке появляются необходимые экзотические фрукты.
Блондины, брюнеты, рыжие, румяные старушки под руку со сгорбленными старичками, мужчины с ермолками на затылках, мужчины без оных, смуглые женщины с голубоглазыми мужьями, очень красивые дети и одна темнокожая пара. Веня с любопытством прислушивался к звучанию иврита: «Как интересно! – думал он. Какие разные люди!»
А в это время каждый из них, запечатлев поцелуй на выбритой щеке Бланка, по привычке желал старику здоровья до ста двадцати лет, хоть в данном конкретном случае эти пожелания звучали даже как-то неприлично. Боли в суставах, донимающие его уже несколько лет, Шмулик научился игнорировать, о мире ином не задумывался. Он строил далеко идущие планы, соответствующие его неугомонному характеру и влечению юной души.
В зале ресторана юбиляра ожидал сюрприз. На стене, напротив изысканно украшенных столов и разодетых в чехлы стульев, на которые шумно рассаживались родственники и друзья, висел огромный полотняный экран. На нём застыло дымчатое изображение лежащего на животе лопоухого младенца. На полувыцветшем паспарту довольно чётко просматривалась чернильная надпись: «мамин птенчик». Это была проекция фотографии Самочки (так ласково родители называли первенца и продолжателя рода Бланков – трёхмесячного Самуила Захаровича). И, как продолжение главного сюрприза, Яэль прилюдно преподнесла деду подарок в шикарной обёртке, оказавшийся красивым дигитальным альбомом и неоспоримым свидетельством взросления «птенчика».
Старинный друг Шмулика – высокий седобородый старец – рассмешил гостей, указывая на экран и, видимо, комментируя понравившуюся деталь.
– Он говорит, что его подруг, без злого глаза, хорошо подрос за сто, без минус десять лет, а его уши сохранились в тот же размер.
Яэль переводила Вене тосты и реплики гостей, а он, умиляясь забавностью произношения, зачаровано смотрел на движения её губ, испытывая непреодолимое желание их поцеловать.
На экране менялись фотографии. Вот Самочка в матроске, вот на плечах у отца, а вот он еле удерживает в руках огромного пушистого кота. Когда появилась фотография человека в инвалидном кресле, обнимающего конопатого мальчишку с оттопыренными ушами, Шмуэль Бланк попросил внимания и, поддерживаемый внучкой, встал на ноги.
