В этот день, как, собственно, в любой другой, возле Стены Плача было настоящее столпотворение, но желание прикоснуться к Вечности и оставить послание Богу в письменном виде заставляло туристов пробиваться сквозь кордон раскачивающихся в молитве иудеев, используя любую лазейку. Вот и Венина записка благополучно вдавилась в спрессованный ворох корреспонденции, заполнившей почтовые щели огромных, испещрённых старостью камней. Теперь осталось только ждать и надеяться, что конкретная просьба, написанная разборчивым почерком, дойдёт до адресата.
С порцией Божественного умиротворения, полученной у Западной стены, пришлось распрощаться в музее памяти жертв Холокоста. Яд Вашем. Тяжёлое эмоциональное переживание. Никогда ещё причастность к своему народу Веня не ощущал физически, через боль и растущий ком в горле. Сегодня для него особый день. Он не просто поверил в существование души, он её обнаружил. Она дрожала у него в груди, была переполнена состраданием и болела, как болит голова, сердце или другие части тела. Теперь он понял – у неё предназначение такое – впитывать вселенское горе и болеть, и это жизненно важная функция для духовной субстанции. А когда душа становится лёгкой, почти невесомой, безвозмездно раздарившей самоё себя, говорят – душа радуется. Для неё это праздник. Праздник… души.
В шесть вечера туристический автобус приближался к Тель-Авиву.
Тёплый вечер медленно опускался на город, заталкивая за горизонт бледно розовый закат. Веня достал айфон и позвонил отцу:
– Пап, привет! Как вы там? У меня тоже всё в порядке. Да, завтра. К обеду. До дома? На такси. Всего достаточно. Пап, послушай, у меня к тебе просьба.
Да, очень важно. Расскажи Ленину о Бланке. Родственная связь?. Хорошо! Через минуту вышлю тебе эсэмэску со всеми данными. Спроси, хочет ли он поговорить с двоюродным братом по телефону. Да, да… Ну, сделай так, чтоб захотел и перезвони мне. Срочно. Тарнадину? Однозначно – нет! Жду!
В распахнутом махровом халате, с белой спортивной повязкой вокруг головы, раскрасневшийся и потный, спустился Владимир Ильич с полотна беговой дорожки на паркет спортзала, участливо поддерживаемый тренером Гансом. Подошёл профессор Штейн, принёс стакан с минеральной водой. Отпив несколько глотков, старик, с еле сдерживаемой ухмылкой, сказал:
– Если вы всерьёз готовите меня к олимпийским играм, ваш выбор оценят. Родину должны представлять лучшие.
После горячего душа, удовлетворённый своими спортивными достижениями, Ленин бодро шёл к дому в сопровождении Штейна.
– Владимир Ильич, вы помните, у вас был родственник, его звали Самочка – сын вашего дяди Захара? Их фамилия Бланк, как и у вашей матушки. Захар с женой и шестилетним ребёнком приезжали к вам в Горки незадолго до вашей…
Две глубокие морщины на переносице Ильича внезапно разгладились.
– Голубчик, называйте вещи своими именами. Не от вас ли, профессор, я впервые услышал забавное выражение из еврейского анекдота «умер, шмумер, лишь бы был здоров?» Мне сразу понравилось это выражение. Оно затронуло во мне что-то глубоко личное. А Самуила я, конечно, не забыл. И как такое забудешь? Он за час весь дом перевернул. А каким сообразительным он был – настоящий Гаврош!
– Был и есть. Ему девяносто лет. Веничка как раз сейчас гостит у него в Израиле. Если вы хотите поговорить с Бланком, то это можно устроить сегодня же.
– Невообразимо! И вы у меня ещё спрашиваете? – Владимир Ильич забежал вперёд, повернулся и, схватив оторопевшего Штейна за плечи, расцеловал его в обе щеки.
Яэль готовилась к полёту в Швейцарию. После экзамена, по дороге домой, она заехала в супермаркет купить молоко, оттуда – в шахматный клуб за дедушкой. В два часа дня она накормила его обедом и уехала обновлять гардероб. В четыре вернулась с покупками. Один из пакетов повесила на ручку кресла, из которого раздавалось равномерное похрапывание, остальные унесла к себе в комнату. До пяти успела напечь целую гору блинчиков, одновременно переговариваясь с проснувшимся дедом, который обнаружил обновку – голубой спортивный костюм – и, довольно покрякивая, натянул его на себя.
– Ой, саба, ата нира мэцуян. Мамаш цаир вэхатих! Вэ ацева атхэлет мэод матъим ле эйнэха. [34]
Выйдя из ванной, подкрашенная и надушенная, Яэль превратила гостиную в подиум, каждые несколько минут появляясь в новом наряде. Такой счастливой дед не видел её давно.
Ещё на лестничной клетке Веня почувствовал запах блинов. Подумал: «так должен пахнуть дом». За весь день он съел бутерброд с сыром и половину фалафеля, был голоден и заметно нервничал. Страх оказаться неубедительным в предстоящем разговоре с Яэль, заставлял его перебирать в голове разные варианты фраз, которые должны, нет, обязаны расставить всё по местам.
Дверь открыл Бланк.
– Ну, что скажете, молодой человек? Как вам Иерусалим? – и не дожидаясь ответа, – Яэль! Выходи! Корми человека.
