Агата шагнула к Рону, не дожидаясь ответа. На ходу она сбросила с себя ночную рубашку, обнажая тонкое белое тело. Ее можно было назвать худощавой, – но на фоне этой утонченной худобы выделялась большая упругая грудь, при каждом шаге она плавно покачивалась, Агата сначала закрыла ее руками, – инстинктивный жест, – но почти тут же руки убрала, потому что в конце дней что может быть проще, чем обнаженная грудь.
Рон открыл глаза и смотрел на Агату прямо, не моргая, – в этом взгляде не было желания унизить, не было похоти. Было что-то странное и печальное, обреченное. В иных обстоятельствах это могло бы быть свидание, но, во-первых, «иных обстоятельств» в жизни Рона почти никогда не случалось, а, во-вторых, Рону казалось, что Агата никогда не ходила на свидания. Тридцать пять лет – возраст глубокой зрелости в начале прошлого века, когда уже у некоторых появлялись внуки…
Рон встал из ванны и шагнул на холодный пол, заливая его водой, – как был, мокрый, он обнял Агату и прижал к себе. Тело женщины задрожало – оно было горячим, горячечным, если сказать точнее, прикосновения обжигали одного, а в другой отдавались болезненной судорогой. Но остановиться не было никакой возможности: жизнь не боролась со смертью за свое право, скорее, смерть усиливала смерть до крайних проявлений. Рон подхватил Агату на руки, – тело, измученное болезнью, весило меньше нормы, – и легко отнес ее в спальню.
Там, среди покрывал, одеял и подушек он брал Агату молча и сильно, три раза, до самого утра. В последнем приступе Агата, уже переходя в бред умирающего, произносила имя мужа… Рона пронзила острая, как падение во сне, пустота внутри, но он быстро справился с собой и продолжил. К рассвету, когда Рон забылся липким сном посреди растерзанных простыней, Агата свернулась клубком, как умеют сворачиваться только дети, и – казалось – она спит. Но из края приоткрытого рта тонко сочилась красная нитка, как будто кто-то наживил спящую на нее и поймал. Нитка распускалась все ниже и ниже, бежала за край кровати, на пол, словно указывала путь…
Рон проснулся за полдень. Как ни странно, но чувствовал себя отдохнувшим и спокойным, – смотреть на Агату он не решался, он знал, что она умерла. Боковое зрение выхватывало тяжелый – виолончельный – изгиб спины, недвижный край одеяла.
Пора было приниматься за работу. Рон медленно, но уверенно встал, холодный пол покусывал подошвы, все вокруг тонуло в слабом солнечном свете, – скупом, будто бы его дали взаймы.
Обойдя кровать, Рон наклонился над Агатой. Коснулся одной рукой ее головы, второй – своей татуировки. Что-то незаметное скользнуло по строгим чертам женщины, она вздрогнула, глазные яблоки провернулись под веками, словно она просыпалась от долгого мирного сна.
– Агата, – позвал Рон. – Агата, нам пора.
Она открыла глаза и неуклюже, как-то квадратно встала с кровати, – ее спина согнулась, волосы висели длинными прядями-стрелками вокруг бледного лица. Движения напоминали движения какого-то дьявольского механизма – резкие и лишенные ощущения собственного тела. Словно кто-то двигался внутри Агаты, а сама Агата была уже далеко.
Рон еще раз коснулся татуировки на руке, весь его облик мгновенно преобразился: вместо простыни, небрежно повязанной на поясе, его тело покрыла тонкая эксомида, в которой – наперекор греческому канону и в дань азиатскому хаосу красок, который Харон так любил, – сверкали вшитые мелкие осколки зеркала. Или зеркал – Харон и сам не мог бы сказать точно. В остальном хитон повторял классический образ: закрыто только правое плечо, а левое – обнажено. В древности натереть кожу непосильной ношей было дешевле, чем испортить дорогую ткань.
Собственная кожа дешевле одежды.
Эксомида – одежда рабов и моряков – невероятно шла Рону. Он выглядел как бог с древней фрески. По сути, он и был им – бесстрастным и в то же время бесконечно страдающим во исполнение своей миссии.
Зеркало, за которым еще вчера вечером Рон застал Агату, провалилось само в себя, став чем-то вроде прохода. Когда они с Агатой подошли к нему, Рон помог женщине вкарабкаться на туалетный столик.
– Шагай, не бойся. Я пойду с тобой, – Рон мягко подтолкнул ее в темноту. Агата, на секунду качнувшись, провалилась во мрак. Рон одним прыжком исчез вслед за ней.
…Гигантский маятник принес их на выступ старой водонапорной башни. В окно был виден песчаный пляж, он начинался прямо под башней. Прозрачная до синевы вода слепила глаза отраженным солнцем. Агата смотрела не моргая, свет не мешал ей.
– Здесь будет твой покой, Агата.
Поддавшись минутному чувству, Рон, стоя у нее за спиной, сжал Агату за плечи. Острое ощущение прошлой ночи не покидало его, но оно накладывалось на отстраненность предназначения, Рон и чувствовал, и не чувствовал одновременно. Агата молчала. Рон постепенно отпустил ее, уйти казалось немыслимым, но и остаться он не мог.
– Рональд, – голос шел как будто издалека, но это говорила Агата. – Рональд, ты будешь навещать меня?
Рон обернулся в дверях.
– Буду, Агата.
