– Не смей… – но она не успела договорить, как свет от татуировки Рона погас. Дина застыла, глядя перед собой и не видя ничего, кроме пустоты. Ее как будто приморозило. Рон вздохнул, казалось, с облегчением и внимательно посмотрел на Дину. Одежда на нем тоже высохла и обрела опрятный вид, волосы нежно струились вдоль высоких скул, Рон знал, что сейчас он очень красив, но это его не занимало. Дина моргнула. Рон подошел совсем близко. На расстояние дыхания.
– Как ты?
Дина взглянула на него.
– Хочу повторить, – и с этими словами, не дав Рону опомниться, поцеловала его. Рон сначала задохнулся, от неожиданности и от напора девушки, но не оттолкнул, а через мгновение – поддался. Теплые губы Дины прижимались к его губам, ее маленький острый язык бился о его зубы, Дина словно вела диалог в поцелуе, о чем-то прося или на чем-то настаивая. И Рон отвечал, – но наивно и удивленно, явно проигрывая своей подруге в изяществе и любопытстве.
Поцелуй – апофеоз любопытства, когда ты заходишь на чужую территорию настолько далеко, что она становится твоей.
В доме на первом этаже зажегся свет – видимо, их приход не остался незамеченным. Рон, не желая, прервал поцелуй и молча смотрел на Дину. Она опустила глаза. Неловкость момента не могла длиться долго.
– Ты… тебе понравилось?
Рон кивнул.
– У меня как-то все смешалось в голове, – Дина нервно улыбнулась, снова заправляя волосы за уши, – кажется, свидание прошло хорошо. Но я не все помню, – снова улыбнулась.
– И я.
– Не иначе люди в черном сверкнули нам в глаза своим стирателем памяти, – Дина засмеялась, но, увидев серьезное лицо Рона, затихла. Рон протянул руку и аккуратно заправил волосы Дине за ухо.
– Они все равно падают, – Дина снова нервно улыбнулась.
– Это только состояние, одно из многих…
– Что, что ты сказал?
– Ничего, не обращай внимания. – Рон качнулся с пятки на носок и обратно. – В субботу ты придешь на вечеринку?
– Приду, я же сама ее выпросила, – Дина оглянулась на дверь, – мне пора, Рон. Бабушка волнуется. – Дина наклонилась вперед всем телом и оставила легкий, почти невесомый поцелуй на щеке Рона. Рон отшагнул назад, в тень деревьев. Тень даже что-то страшное делает красивым. Пусть не таким красивым, как на открытке, но хотя бы – благородным. Силуэты листьев множественно затрепетали на коже Рона, на его лице, шее и руках, – и тот единственный особенный лист татуировки слился с ними в одну большую картину жизни. И смерти. И вечного пути для одинокого проводника…
Дверь закрылась, Дина была уже дома, Рон различал смутные образы за стеклами первого этажа. Домой Рон шел медленно, не хотел спешить. Когда известен последний куплет песни, ты не всегда хочешь допеть ее до конца как можно быстрее. Пустые улицы давали простор воображению: Рон, довольно часто выходя по ночам пройтись, представлял, что город покинули все люди. И теперь можно заходить в магазины, брать какие-то вещи, пока и эти вещи не станут совсем бессмысленными, и ты просто перестанешь их замечать перед обезоруживающей простотой мира без людей и без вещей… ночь давала Рону свободу быть самим собой. Свободу тосковать и думать, не владеть лицом, не сдерживать взгляды…
Возле поворота на свою аллею он встретил парочку, которая тут же отпрянула и скрылась в кустах, – Рон не успел рассмотреть, кто именно это был, парень и девчонка, кажется, из младших классов.
Возле своего дома Рон остановился, закрыл глаза, глубоко вздохнул и…
– Ну что же, здравствуй, Рон. Так ведь тебя зовут здесь…
Он молниеносно обернулся и инстинктивно прижал рукой рукав кофты, чтобы защитить татуировку. Перед ним – буквально в нескольких шагах – стояла та самая женщина, из Летополиса. Она видела Летополис в повторяющихся снах про свою погибшую дочку. Девочку звали Руни. А эта женщина приходила и приходила за ней, изводя Рона просьбами найти и пустить. Граница миров не всегда строга, иные – вроде этой женщины – могли по сильному зову души приходить во сне. Рон не в состоянии был остановить их. Но одно он знал наверняка: из Летополиса не возвращаются. И Руни не вернется. И Бекка не вернется. И Адам. И Агата.
Все, кого он когда-то успел полюбить, – полюбить по жестокой иронии ремесла, – навсегда останутся в Летополисе.
– Ты не хочешь спросить, как меня зовут? Я знаю твое имя, а ты мое – нет.
– Не хочу, – Рон был резок и груб. Ситуация выходила из-под его контроля.
– И ты не хочешь узнать, как я тебя нашла?
– И как вы меня нашли?
Вера рассмеялась беззвучно. Но в этом смехе не было радости.
