– Я вытащил тебя из воды, с плеча я тебя точно не уроню, – Рон двинулся прочь от прудов, дорогу в сумерках найти было несложно, тем более что Манцинелла-стрит была самой богатой, а значит, самой освещаемой улицей городка. Дина, еще какое-то время покрутившись на плече у Рона, затихла и не знала, куда пристроить руки. Это же только в кино и в книгах девушку перекидывают через плечо – и она сразу чувствует себя уютно. В реальности же кровь приливает к голове, в ушах начинает звенеть, руки непонятно куда девать… Дина, недолго думая, положила обе ладони на ягодицы Рона. Рон остановился, возникла пауза.
– Что ты, во имя всего святого, делаешь?! – в голосе Рона слышался уже неприкрытый гнев и раздражение.
– А куда мне девать руки? Ты меня взял и несешь, я же не знаю, сколько еще ты будешь меня нести, мне надо во что-то упереться. – Дина говорила настолько просто и бесхитростно, что против воли у Рона это вызвало улыбку. – Не думай, что я хочу потрогать твою задницу, – если ты все же так думаешь.
– Господи, до чего я дошел, – Рон смеялся уже в голос.
– В смысле ты смеешься?
– Мадина, прости, я не должен был, – Рон придал голосу строгость, – только представь, мы заявляемся к тебе домой, и твоя бабушка тут же отрывает мне голову. Сводил внучку на свидание, хорош ухажер.
– Кстати, – Дина старалась говорить четко, но ее периодически продолжало жутко тошнить, – ты ей нравишься.
– С чего ты взяла?
– Ну, она у меня горянка, с гор в смысле, строгая. Обычно ни о ком не говорит, а о тебе говорит – и всегда с каким-то уважением, что ли. Не знаю. Она о своих ровесницах-подругах так говорит иногда. Тем смешнее, потому что ты же ей в правнуки годишься.
– Все относительно.
– Это да, я в том числе. – Дина запустила пальцы в карманы мокрых насквозь джинсов Рона, – Я относительна домой.
– Что ты там делаешь? Мне щекотно.
– Тогда иди быстрее, чтобы я была относительна домой и не щекотала тебя.
Оба начали смеяться, Рон аккуратно поправил Дину на своем плече и понес дальше, усталости он не чувствовал. Злость и бессилие перед собственными воспоминаниями мешались в нем со странным весельем: с Диной было легко, он очень давно не испытывал этого чувства. Последний раз так было с Агатой. Тем болезненней было воспоминание о падении в реку, – стоило Дине свалиться в пруд. Пруд не причинил бы Дине совершенно никакого вреда, но Рон не мог не вспомнить Агату, и это его едва не сломило.
Манцинелла-стрит сияла светом уютных сутулых фонарей. Улица выглядела очень ухоженной, – на таких можно снимать сериалы: дорогие дома, идеальные лужайки перед ними, за границей участков – сосновый лес, вход в который устроен прямо с жилых дворов. Местные находят в этом приятность и «специалитет», – но Рон хорошо помнил, как такой лес забрал маленькую Бекку, и не доверял ландшафтному дизайну.
Дом Дины был вторым справа, один из самых дорогих и видных даже среди дорогих домов. Всегда чистая подъездная дорожка, всегда праздничный фасад: на широкой веранде расставлены глубокие, из матового стекла, длинные вазы с осокой. Впервые Рон видел, чтобы осоку предпочли пафосным безвкусным цветам, – ее соцветия-эскимошки напоминали о невзрачной, но искренней юности мира, полной фантов и шарад (съешь-ка эскимо, отличишь ли его от настоящего?). В доме, где стоят такие букеты, просто не могло жить скучное семейство.
Рон донес Дину до входа, аккуратно спустил с плеча на землю и поставил перед собой, продолжая держать обеими руками за плечи. Словно Дина тоже была хрупкой вазой из матового стекла, в которой колыхались камыши.
В глазах Дины точно колыхалось что-то мутное, не камыши, – Дина была до сих пор пьяна.
– Дина, послушай, – Рон выхватил ее взгляд, приподняв подбородок пальцами правой руки, – Дина, я сейчас сделаю одну вещь, но ты не будешь ее помнить.
– А, может, я хочу помнить. – Дина с трудом стояла, но не забывала острить.
– Это не то, о чем ты подумала.
– А о чем я подумала?
– Дина, – Рон старался своей серьезностью отрезвить девушку. – В таком виде домой нельзя, – я беспокоюсь не о тебе, о твоей бабушке.
– Не обо мне? Не беспокоишься обо мне? – Дина, казалось, была готова заплакать.
Рон вздохнул и закатал рукав, татуировка в форме листка словно светилась в темноте. Свет, исходящий от нее, падал на Дину, – он, коснувшись края одежды, разливался по всей поверхности. И там, где он проходил, одежда становилась сухой и новой, словно и не было падения в пруд. Там, где свет касался кожи девушки, – уходила бледность, когда свет коснулся лица – Дина вздрогнула, выходя из опьянения.
– И ты всех так после…
– Помолчи, пожалуйста, – Рон не дал ей договорить. – Твоя бабушка не должна – никто не должен – знать, что я с тобой сейчас сделал, понимаешь?
– А что ты сделал? – Дина говорила уже совершенно трезво и уверенно.
– Ты сейчас все забудешь.
