Мазуров сидит в «львином» кресле, не переоделся, только снял пиджак. Его поза не расслабленная, локтями опирается на колени, кисти рук сцеплены в замок, голова повисла, вижу только макушку. На полу перед ним дымится от нескольких окурков хрустальная пепельница, которая ещё вчера была на столе, рядом с пепельницей валяется мой кошмар – нож с выгнутым по-щучьи носом, с зелёной рукояткой. Мазур недвижим. Заснул, что ли, сидя? Надо уходить! Заметит ещё меня, трусливого разведчика. Тихонько разворачиваюсь и вослед:
— Иди сразу в спальню!
Я замер. Он меня услышал? Блин! Наскрёб себе на задницу! Скрипнуло кресло, шаги, и из светового коридора показался Мазуров. С ножом в руках. Взял меня за рукав и решительно повёл в спальню. На её пороге подтолкнул меня внутрь:
— Раздевайся.
А сам проходит к прикроватной тумбе, кладёт туда нож. Стоя ко мне спиной, снимает рубашку, медленно расстёгивая пуговицы на манжетах и на планке, снимает носки, вытаскивает из брюк ремень. Всё это бросает на стул. Поворачивается:
— И? У тебя столбняк?
Я нерешительно берусь за низ пуловера, но снять не успеваю. Мазур подошёл и без лишних церемоний сжал ладонями мою голову, закрыв уши, и стал целовать. Вернее, кусать, жевать, насиловать мои губы. Вскрылись вчерашние отметины от его клыков, вкус его поцелуя – это вкус солёной крови, сладким не назовёшь, скорее, слёзным и выматывающим. Хотя я мало что понимаю в поцелуях - лизание, чужие слюни, чужой горячий, скользкий язык. Рвотный вкус кариеса или забродившего спирта. Всегда блёво! Благо мужикам это обычно не надо. Мазур – вкус крови, а не кариеса. Не чавкание слюней, а боль от крепких зубов. Он отрывается, презрительно дёргает губой и приказывает:
— Отвечай, сука!
Отвечать? Чтобы он мне язык откусил? Хрен тебе! Стою истуканом, никаких навыков не демонстрирую. Зато Мазуров демонстрирует: жуёт мне кожу ниже уха, кусает, засасывает, рисует своими зубами дорожку по шее до самой ключицы и обратно этим же незатейливым маршрутом. Представляю, какая там тропа страсти проявится! Его руки ходят на моей спине, под мягкий пуловер забрались, шарят по спине хаотично, как будто ищут чего. Потом Мазур раздражённо сдёрнул с меня эту одёжу, вцепился в волосы и опять зло цедит мне в лицо:
— Отвечай, сука!
Он хочет ласки? Моих поглаживаний? Моих губ на тёмных сосках с редкими волосками? Хрен тебе! Я просто кукла, а у кукол нет сознания и сознательности, они пусты и не понимают, чего требует хозяин. У Мазура, по-моему, тоже сознание отказывать начало. Дышит через раз. Его руки уже на моей заднице, на бёдрах, стягивает штаны. Подхватывает, поднимает меня, разворачивает и падает со мной на заправленную постель. Тыкается лицом в мою обречённую шею, в мою невыразительную грудь, в мой равнодушный, без вздрагиваний живот, упирается в мой ленивый, бесстрастный член и почти уговаривая:
— Отвечай, сука…
Он думает, что способен меня возбудить своей необузданностью? Хрен тебе! Никакого кайфа у нормальных людей это вызывать не может! А я хоть и шлюха, но нормальный человек! Человек-бревно! Лежит среди страстей растительных, обдуваемое ветрами и оплакиваемое дождями, лежит смирно, не пахнет и звуков не издаёт. Зато Мазур издаёт: горькие-горькие вздохи, тихие-тихие стоны, осторожные-осторожные слова:
— Сука… сука… сука…
Закидывает мои ноги вверх, сдёргивает с них нелепо застрявшие на щиколотках штаны, перекрученные с плавками. Раздвигает мои кукольно-резиновые ноги и забрасывает к себе на плечи. Плюёт на ладонь и прижимает эту супер-смазку к анусу. Кто же тебе сказал, что этим можно смазывать? Чёрт! Опять будет больно, надо быть ещё более куклой, ещё более бревном, надо… но… ёб… ёб твою… как больно! Ф-ф-ф… Ф-ф-ф… Ф-ф-ф… Двигается во мне, и непонятно, чьё это дыхание: моё, тяжёлое от боли, или его, хрипящее от страсти. Но понятно, чьи это слова:
— Отвечай, сука!
Он хочет, чтобы я ему подмахивал? Он хочет, чтобы я закатывал глаза и в экстазе цеплялся за его скульптурные тёмные руки? Хрен тебе, придурок! Мои глаза наполнены ненавистью, а не страстью, мои руки холодными пальцами вцепились в шёлковое покрывало, а не в твоё заряженное тело. Кончай уже! Ф-ф-ф… Больно-то как! Всё, всё, он уже ускоряется… Он падает и даже не орёт благим матом. Нашёл в себе силы привстать и перекинуть мои ноги со своих плеч на талию, видимо, чувствует, что мне дышать трудно. Лежим в коконе тел, слепленных болью и страстью. Я терплю, а он отходит. Осторожно вынимает член из меня - и противно горячо потекло под ягодицы, опустело внутри, растягивающая и рвущая боль резко уступила жжению. Но легче, всё равно легче.
Мазуров лежит на мне, рассматривает моё лицо, ничего не говорит. Вытаскивает руку из-под меня, водит указательным пальцем по векам, по бровям, по щекам, по губам. Увидел кровь в уголке рта, достал рукой ажурную салфетку с тумбочки, лизнул губу, бережно стёр кровь.
