Эшли снял для семьи кирпичный дом на Плющевой улице, прямо за домом тети Питти – их задние дворы разделяла только живая изгородь из разросшейся бирючины. Это и была основная причина, почему Мелани остановила на нем свой выбор. В первое же утро по возвращении в Атланту, обнимая Скарлетт и тетю, она говорила сквозь смех и слезы, что слишком долго была оторвана от своих любимых и теперь уж ни за что от них не отдалится.
Поставленный на высокий цоколь с обширным подвалом внутри, дом изначально имел два этажа, но верхний снесло снарядом во время осады; хозяин, вернувшись после капитуляции с пустым карманом, восстановить свой дом не смог. Он ограничился тем, что настелил плоское покрытие на оставшийся этаж, отчего дом стал непропорционально низким, как игрушечный домик, сооруженный ребенком из обувной коробки. Строение словно бы припало к земле, и совсем уж нелепо выглядела просторная лестница, поднимавшаяся ко входу шикарным полукругом. Правда, впечатление придавленности скрадывали два прекрасных дуба, затенявшие жилище своими ветвями, и растущая у переднего крыльца магнолия, сплошь покрытая белыми звездами цветков. Широкая лужайка густо поросла клевером, ее обрамляла давно не стриженная живая изгородь из бирючины и сладко пахнущей жимолости. В траве там и сям тянулись из старых, поломанных кустов молодые побеги роз, и мирты невинно и дерзко поднимали свои пунцовые и белые головки, как будто и не было никакой войны и янки не втаптывали их в землю конскими копытами.
Скарлетт подумала, что никогда в жизни не видела жилища безобразнее этого, но для Мелани с ним не сравнился бы даже особняк «Двенадцати дубов» во всей его величавой красе. Ведь это был ее, их дом, и они с Эшли и Бо оказались наконец под собственным кровом.
Индия Уилкс вернулась из Мейкона, где жила вместе с Душечкой с 1864 года, и поселилась у брата, потеснив обитателей небольшого дома. Эшли и Мелани приняли ее радушно. Времена изменились, денег – кот наплакал, но оставалось незыблемым правило южан: семья должна давать пристанище близким, оказавшимся в нужде, или незамужним родственницам.
А Душечка вышла замуж, по словам Индии, за человека низшего круга, неотесанного и грубого, выходца с Дикого Запада, откуда-то с Миссисипи, обосновавшегося в Мейконе. За краснолицего, громогласного весельчака. Индия не одобряла эту партию, а не одобряя, не могла быть счастлива в его доме. Она обрадовалась, узнав, что у Эшли теперь свой дом, а значит, она может избавиться от неподобающего окружения, равно как и от огорчительного зрелища глупого счастья сестрицы.
Остальные в семье решили про себя, что простенькая хохотушка Душечка устроилась в жизни куда лучше, чем можно было ожидать, и диву давались, как это она вообще сумела поймать мужчину. Ее муж был джентльмен, человек со средствами и влиянием, но для Индии, рожденной в Джорджии и воспитанной в виргинских традициях, любой человек не с Восточного побережья считался дикарем и варваром по определению. Вероятно, Душечкин супруг тоже был счастлив освободиться от общества Индии, потому что сосуществовать с ней в те дни было очень непросто.
Она решительно и бесповоротно вжилась в образ старой девы. Ей было двадцать пять лет, на столько она и выглядела, а потому считала, что больше нет нужды стараться быть привлекательной. Бесцветные, без ресниц глаза смотрели на мир прямо и несговорчиво, тонкие губы всегда поджаты в надменную ниточку. В ней чувствовалась горделивость и степенность, что, как ни странно, шло ей больше, чем милые девичьи повадки времен «Двенадцати дубов». Держалась она почти как вдова. Все знали, что Стюарт Тарлтон женился бы на ней, если б не был убит при Геттисбурге, и оказывали ей уважение, приличествующее женщине, которая кому-то была желанна, пусть и не стала женой.
Вскоре шесть комнат дома на Плющевой были кое-как обставлены сосновой и дубовой мебелью из магазина Фрэнка – самой дешевой, какая у него нашлась, потому что Эшли, вынужденный из-за полного безденежья покупать в кредит, отказывался от лишних трат и брал только остро необходимое. Фрэнка, любившего Эшли, это вгоняло в смущение, а Скарлетт ужасно расстраивалась. Они с Фрэнком охотно бы отдали – и бесплатно! – самую лучшую мебель со своего склада, а у них было и красное дерево, и резное розовое дерево, – но Уилксы упорно отказывались. У них был не дом, а сплошная жалость – неказистый и голый, и Скарлетт мучилась при виде Эшли, живущего в комнатах без ковров и штор. Но он, кажется, ничего такого и не замечал, а Мелани, впервые после замужества получившая свой дом, просто порхала от счастья и даже гордилась им несказанно. Скарлетт умерла бы от унижения, если бы знакомые застали ее в доме без драпировок, ковров и диванных подушек, в доме, где не хватает стульев, чайных чашек и ложек. А Мелани благоговела перед своим домом – можно подумать, дворец с бархатными портьерами и парчовыми диванами.
