Теперь ей никто не поверит, никто не встанет на ее сторону, никто не скажет: «Я не сомневаюсь, что она не могла совершить чего-либо предосудительного». Слишком долго она оскорбляла в лучших чувствах старых друзей, чтобы искать среди них того, кто бы мог встать теперь на ее защиту. Новые друзья, молча проглатывавшие все ее оскорбления, будут только рады облить ее грязью. Ну конечно, все охотно поверят чему угодно, хотя и выразят сожаление, что такой прекрасный человек, как Эшли Уилкс, оказался замешан в столь неблаговидном поступке. Как обычно, всю вину свалят на женщину; что до вины мужчины, то последуют многозначительные пожатия плечами. И в данном случае люди окажутся правы. Она сама бросилась в его объятия.
О боже, она готова вынести нападки, неуважение, насмешки, все, что бы ни сказал город, если заслужила, – но только не от Мелани! Только не от Мелани! Не зная почему, но Скарлетт больше всего на свете не хотелось, чтобы грязная сплетня достигла ушей Мелани. Возможно, потому, что над ней довлели страх и вина за прошлые прегрешения, которые мешали понять это. Она расплакалась, подумав о том, какими глазами Мелани будет смотреть на Индию, рассказывающую, как они застали ее мужа, ласкающего Скарлетт. А как поступит Мелани, когда узнает? Оставит Эшли? А что делать женщине, у которой есть еще хоть немного уважения к себе? «В таком случае, что делать нам с Эшли? – глотая слезы, пыталась собраться с мыслями Скарлетт. – О, Эшли умрет от позора и возненавидит меня за то, что я втянула его в эту историю». Она вдруг перестала плакать, чувствуя, как страх закрадывается в ее сердце. Ретт?! А как поступит он?
Не исключено, что он ничего не узнает. Как это говорят циники? «Муж всегда узнает последним». Не исключено, что никто ничего ему не расскажет. Нужно быть очень смелым человеком, чтобы сообщить эту новость Ретту, который, как известно, прежде стреляет, а потом задает вопросы. Господи, сделай так, чтобы не нашелся ни один такой смельчак! Тут она вспомнила лицо Арчи, стоявшего в конторе лесного склада. Холодные тусклые глаза, не знающие пощады, полные ненависти к ней и ко всем женщинам в мире. Арчи не боится ни Бога, ни черта, и он всегда ненавидел безнравственных женщин. Настолько их ненавидел, что даже убил одну. И он обещал все рассказать Ретту. Как бы горячо ни разубеждал его Эшли, тот непременно все расскажет Ретту. Если только Эшли не убьет Арчи, тот с радостью поделится с Реттом неслыханной новостью, следуя своему христианскому долгу.
Сорвав с себя одежду, Скарлетт легла в постель и попыталась разобраться в кружении мыслей и чувств. Будь ее воля, она заперлась бы в этой комнате, чтобы никогда и никого не видеть. Возможно, к вечеру Ретт все еще будет оставаться в неведении. Тогда она скажет, что у нее разболелась голова, и это станет достойным поводом не пойти к Уилксам. А утром что-нибудь придумает в свое оправдание.
«Сейчас я не буду думать об этом, – в отчаянии сказала она себе, зарываясь лицом в подушку. – Сейчас я не буду думать об этом. Я подумаю об этом потом, когда приду в себя».
С наступлением сумерек в дом вернулись слуги, и Скарлетт показалось странным, что они не шумят на кухне, готовя ужин. Может быть, это говорит ее нечистая совесть? Мамми подошла к двери и постучалась, но Скарлетт отослала ее прочь, сказав, что не будет ужинать. Время тянулось томительно медленно, пока, наконец, на лестнице не послышались шаги Ретта. Скарлетт сжалась, прислушиваясь к его шагам в коридоре, но он прошел к себе, и она с облегчением перевела дух. Пронесло! Слава богу, он держит слово и не нарушает ее холодную просьбу больше не переступать порог ее комнаты, а то, взглянув на нее, мог бы пристать с расспросами. Надо собраться с духом и сказать ему, что она чувствует себя неважно и поэтому не пойдет на день рождения. Ну что же, времени вполне достаточно, чтобы успокоиться. Ах, время… время. С того ужасного момента оно как будто остановилось. Скарлетт слышала, как Ретт долго расхаживал по своей комнате, изредка что-то говоря Порку. А у нее все не хватало смелости позвать его. Она лежала в темноте, и ее била дрожь.
После долгого ожидания Ретт сам постучал в ее дверь, и Скарлетт, стараясь придать голосу уверенный тон, сказала:
– Войдите.
– Меня и впрямь приглашают в святая святых? – заметил Ретт, открывая дверь. В сгустившихся сумерках его лица не было видно, а по тону голоса трудно было определить, как он настроен.
Войдя в ее спальню, Ретт закрыл дверь и вежливо поинтересовался:
– Ты готова?
– Извини, но у меня разболелась голова. – Скарлетт и самой показалось странным, что голос ее звучит совершенно естественно. Слава богу, что в комнате темно! – Кажется, мне нездоровится. Ты, Ретт, иди и извинись за меня перед Мелани.
После долгой паузы в сгустившихся сумерках раздался его размеренный язвительный голос:
– Какая же ты подлая и трусливая сука!
