«Я не должна показывать, что боюсь его», – решила Скарлетт и, кутаясь в халат, спустилась по лестнице, гордо подняв голову и звонко стуча каблуками.
Ретт посторонился, пропуская ее в комнату, и отвесил шутовской поклон, от которого Скарлетт передернуло. Ей бросилось в глаза, что на нем нет фрака, развязанный галстук неряшливо болтается, а из распахнутой на груди сорочки торчат густые черные волосы. Голова Ретта была взлохмачена, глаза сузились и налились кровью. Горящая на столе свеча отбрасывала на высокий потолок страшные тени от буфета и серванта, похожие на изготовившихся к прыжку зверей. На серебряном подносе стоял хрустальный графин с вынутой пробкой в окружении нескольких бокалов.
– Садись, – бросил Ретт, следуя за женой.
Неведомый доселе страх овладел Скарлетт, страх, перед которым меркли все ее прежние страхи. Он выглядел, говорил и действовал как совершенно чужой человек. Никогда прежде она не видела невоспитанного Ретта. Никогда, даже в самые интимные моменты их жизни, он не был таким, – в крайнем случае казался безразличным. Даже в гневе он всегда оставался вежлив и язвителен, и виски обычно только обостряло эти качества. На первых порах это раздражало Скарлетт, и она пыталась сломить его безразличие, но вскоре поняла, что такая его манера держаться – очень удобная вещь. Все эти годы она считала, что его глубоко ничто не волнует, что он все в жизни, включая ее, воспринимает как шутку, полную иронии. Но сейчас, глядя на стоящего перед ней мужа, она с чувством горечи осознала, что наконец и он взволнован, глубоко взволнован.
– С какой стати тебе отказываться от своего бокала на ночь, даже если я по своей невоспитанности оказался дома? – произнес Ретт. – Так тебе налить?
– Я пришла не за этим, – холодно ответила Скарлетт. – Услышала шум и спустилась…
– Ничего ты не слышала! И ни за что ты не спустилась бы, зная, что я дома. Я сидел здесь и слышал, как ты мечешься по комнате из угла в угол. Тебе обязательно надо выпить. Бери бокал!
– Я не…
Ретт взял графин и, расплескивая вино на стол, налил полный бокал.
– Держи! – Он насильно сунул бокал в ее руку. – Ты дрожишь как осиновый лист. Только не строй из себя важную персону. Я прекрасно знаю, что ты пьешь втихаря, знаю и сколько выпиваешь. Одно время я хотел сказать тебе, чтобы ты перестала притворяться и пила, если захочешь, в открытую. Думаешь, я стал бы ругать тебя за коньяк? Черта с два!
Скарлетт взяла бокал, в сердцах проклиная Ретта. Он читал ее как раскрытую книгу. Он всегда видел ее насквозь и оставался единственным в мире мужчиной, от которого ей хотелось скрыть сокровенные мысли.
– Говорят тебе – пей!
Она поднесла бокал к губам и залпом его опустошила, держа руку так, как это делал ее отец, когда прикладывался к бутылке с чистым коньяком, и только потом сообразила, что со стороны выглядит беспросветной пьяницей. Ее жест не ускользнул от Ретта, который скривился презрительно и сказал:
– Садись и давай, милая, по-семейному обсудим прекрасный прием, на котором только что имели честь присутствовать.
– Ты пьян, – холодно заметила Скарлетт. – Я иду спать!
– Да, я пьян и собираюсь упиться в этот вечер. Но спать ты не пойдешь… пока… Садись!
Его голос звучал по обыкновению ровно и медленно, но за произносимыми словами она ощутила ярость, готовую вырваться наружу, сметая все на своем пути. Скарлетт заколебалась, не зная, что делать, и в следующее мгновение Ретт резко схватил ее руку. Он чуть сжал пальцы, и она, вскрикнув от боли, поспешно села, опасаясь, как бы не было хуже. В следующую секунду Ретт наклонился, и Скарлетт увидела его потемневшее разгоряченное лицо и страшные глаза, которые выражали нечто более глубокое, чем гнев, нечто более сильное, чем боль, нечто такое, что заставляло пылать их, как два раскаленных угля. Он долго смотрел на нее, так долго, что от ее вызывающего вида не осталось и следа, потом рухнул в кресло напротив и наполнил свой бокал. Скарлетт лихорадочно принялась соображать, какой способ обороны ей избрать. Но Ретт молчал, и она не представляла, что сказать, так как не знала, какие обвинения он предъявит ей на сей раз.
Ретт пил медленно, глядя на нее сквозь стекло бокала, и Скарлетт сидела как на иголках в ожидании развития событий. Выражение лица Ретта долго оставалось непроницаемым, пока, наконец, он, не спуская с жены глаз, не рассмеялся, но от этого у нее не стало легче на душе.
– Согласись, что сегодняшний вечер больше походил на забавную комедию?
Скарлетт предпочла смолчать и только пошевелила пальцами ног, пытаясь унять дрожь.
– Приятную комедию, в которой все персонажи были налицо: жители села, собравшиеся, чтобы до смерти забить камнями падшую женщину; опозоренный муж, содержащий жену, как и положено джентльмену; опозоренная жена, ступающая с несгибаемой волей христианина и широко раскинувшая свои одежды незапятнанной репутации, дабы прикрыть ими совершенный грех, а также любовник…
– Прошу тебя!
