– Не надо меня просить. Нет, только не сейчас. Я просто в восторге от такого представления… А также любовник, представленный сущим дураком и готовый провалиться сквозь землю от стыда. Моя милая, может быть, вы опишете мне, какие чувства испытывали вы, когда стояли рядом с женщиной, столь ненавидимой вами, которая старалась вас же выгородить? Да сядь ты!
Скарлетт опустилась в кресло.
– Я полагаю, теперь ты не стала любить ее еще больше. Ты не можешь не терзаться вопросом, а что, собственно говоря, известно Мелани о ваших с Эшли отношениях… и почему, если она все знала, пошла на это? Возможно, ради того, чтобы спасти свое доброе имя? Вы, верно, думаете, какая же она дура, если решила поступить подобным образом, пусть даже ради спасения твоей шкуры, но…
– Я не хочу слушать…
– Нет уж послушай! Я говорю это для того, чтобы облегчить твои страдания. Мисс Мелли – дура, но не в том смысле, в каком ты это себе представляешь. Очевидно, кто-то ей все рассказал, но она не поверила в это. Она бы не поверила, даже если бы увидала эту сцену своими глазами. Она слишком горда, чтобы заподозрить в чем-то плохом тех, кого она любит. Мне неизвестно, что за ложь ей преподнес Эшли Уилкс… впрочем, сгодилась бы самая неуклюжая, потому что она любит Эшли и любит тебя. Я не понимаю, почему она любит тебя, но тем не менее это так. И пусть это будет для тебя еще одним крестом.
– Если бы ты не напился и не стал оскорблять меня, я бы все объяснила, – сказала Скарлетт, к которой вернулось самообладание. – Но теперь…
– Меня не интересуют твои оправдания. Мне известно больше, чем тебе. Господи, если ты хоть раз еще встанешь с этого кресла… Меня гораздо больше, чем сегодняшняя комедия, забавляет тот факт, что, лишая меня радости разделить с тобой постель, вследствие моих многочисленных грехов, ты сама в душе вожделеешь Эшли Уилкса. «Вожделеешь в душе». Неплохо сказано, признайся? В той книге есть много хороших фраз, разве не так?
«В какой книге? В какой книге?» – некстати завертелось в голове Скарлетт, и она принялась лихорадочно озираться, отмечая и мрачный блеск тяжелого серебра, и пугающую темноту углов.
– И я, – продолжал Ретт, – оказался изгнан, поскольку мои грубые страсти вступили в явное противоречие с твоим благонравием… поскольку ты не захотела больше иметь детей. Как сильно ты меня огорчила, моя дорогая! Я буквально не находил себе места! Мне не оставалось ничего другого, как отправиться налево и поискать там приятное утешение, оставив тебя наедине с твоим благонравием. А ты тем временем выслеживала многострадального мистера Уилкса. Черт возьми, что его гложет? Мыслями он не может оставаться верным жене, зато в плотском отношении сохраняет ей верность. Почему он никак не решится сделать выбор? Ты не возражала бы против детей от него, не правда ли, выдав их за моих?
Вскрикнув, Скарлетт вскочила, но Ретт усадил ее обратно со смехом, от которого она похолодела. Он вжал ее в кресло, наклонился и, пошевелив пальцами перед ее глазами, сказал:
– Посмотри на мои руки, дорогая. Я легко мог бы ими разорвать тебя на кусочки, чтобы заставить не думать об Эшли. Но есть иное решение. Я просто сожму твою голову, как грецкий орех, и буду жать до тех пор, пока из нее не улетучатся все мысли об Эшли.
Он взял голову жены в ладони, осторожно погрузил пальцы в ее распущенные волосы, и вдруг резко приподнял ее лицо к себе. Скарлетт видела глаза совершенно незнакомого человека, пьяного и говорящего с нарочитой медлительностью. Животной смелости в ней всегда хватало, и в минуты опасности это чувство всегда возрастало стократно.
– Ты пьяный кретин! – сузив глаза и сжавшись, прошипела она. – Убери руки!
К ее удивлению, Ретт послушно сел на край стола и снова наполнил бокал.
– Я всегда восхищался твоим боевым духом, моя дорогая. А сейчас, когда ты оказалась загнанной в угол, он восхищает меня еще больше.
Скарлетт стянула полы халата, соображая, как бы поскорее оказаться в своей комнате, запереть прочную дверь и остаться одной. Она должна как-то осадить Ретта, заставить его подчиниться; такой Ретт ей был совершенно незнаком. Она медленно, борясь с дрожью в коленях, поднялась, поплотнее запахнула халат и, откинув с лица волосы, резко сказала:
– Я не загнана в угол. Тебе, Ретт Батлер, никогда не загнать меня туда и не запугать. Ты всего лишь пьяное животное, которое привыкло плохо обращаться с женщинами и уже не может вести себя иначе. Тебе не дано понять ни Эшли, ни меня. Ты слишком долго жил в грязи и ничего, кроме грязи, не знаешь. Ты ревнуешь к тому, чего тебе никогда не понять. Спокойной ночи.
Скарлетт небрежно повернулась и направилась к двери, но взрыв смеха за спиной остановил ее. Она обернулась и увидела, как Ретт, пошатываясь, направляется к ней. Проклятье, только бы он перестал так ужасно смеяться! Что смешного он нашел во всем этом? Пятясь, она уперлась спиной в стену. Подойдя к жене, Ретт тяжело опустил руки на ее плечи, прижав к стене.
– Перестань смеяться!
– Я смеюсь, потому что мне жаль тебя.
– Жаль… меня? Себя пожалей.
