Могу проснуться среди ночи, пытаясь нашарить Кира рядом с собой. Нашарить не удаётся, и я снова проваливаюсь в сон, вжавшись спиной в мокрые простыни. В моих снах – июньский полдень и солнце такое горячее, апельсиновое. В моих снах – ворох его кудрей, и я перебираю их лениво. В моих снах он крепко сжимает меня и целует запястья...
Поговорить… Выяснить… Разобраться… Простить друг друга…
– Звучит так, будто речь сейчас не совсем обо мне, – говорю потому, что хочу обозначить свою позицию: мне не нужно сочувствия.
– Ты прав.
Я прав?!
– Не помню, упоминал ли я раньше, но ты очень похож на моего брата.
Ах, вот оно что! Значит, моя интуиция меня не подвела. Андрей, и правда, испытывает ко мне братские чувства, замаливая заботой о студенте какие-то личные косяки…
– Я предал его дважды. Не стану мучать твои уши подробностями, только скажу, что однажды отказался принять его сторону по принципиальному вопросу. Это его ранило. А потом я не захотел его выслушать. Это ранило его ещё сильнее. Он разорвал наши отношения. Совершенно. Я даже не знаю, где он сейчас живёт. И не было ни дня, чтобы я не жалел об этом.
Молчу. Я бы так не смог. Не знать, где живёт? И не мониторить соцсети? Хоть изредка.
– Ладно, не грузись. Просто не повторяй моих ошибок и не тяни с разговором. Какие планы на сегодня?
Какие у меня могут быть планы? Вечер – тёмный и хмурый в самых лучших традициях конца ноября. Ветер гонит по небу свинцовые тучи, и они грозятся опрокинуться на город либо ледяным дождём, либо долгожданным первым снегом. Какие тут планы?
Я ждал зимы так сильно, как никогда раньше. Ждал, чтобы пришли её морозы и сковали льдом всё живое, а значит, и моё сердце. А ещё я мечтал о снеге. Совсем как в детстве, надеясь на чудо. Но снег ещё не выпал, а значит чудес не предвидится, и планов никаких. Так и скажу.
– Да никаких, в принципе.
– В таком случае, разреши мне накормить тебя ужином, за едой мне удобнее будет проводить воспитательные беседы.
Он улыбается, а в глазах просьба. Не могу ему отказать.
Мы выходим из здания в тихую почти декабрьскую ночь. На самом деле ещё нет и шести, но в это время года темнеет рано. Пока мы говорили, территория опустела, большинство студентов и преподавателей успели разъехаться по домам.
Серая громада главного корпуса освещается редкими фонарями, разбросанными тут и там якобы невпопад, а на самом деле в строгой закономерности.
Тихо падает снег. Снег? Наконец-то! Неужели случится чудо?!
Смотрю, как мельтешат снежинки в сливочном свете фонарей, и крепко думаю всю дорогу, пока мы идём к парковке и садимся в машину. Думаю о том, что непременно должен поговорить с отцом. А ещё, что хорошо бы поговорить с Кириллом.
– Что будем смотреть?
Голос Андрея выдёргивает меня из размышлений. Что ж, отвечу.
– Как насчёт Долана? У него просто нереально крутые фильмы. Вы смотрели «Том на ферме»?
Если он знает этого режиссёра, то поймёт, что я хочу сказать. Это как заявить о себе вслух «Да! Я такой!». И ещё добавить «Я тебя не стесняюсь, ты друг».
– Может, на этот раз обойдёмся без драм? – улыбается он. – Боюсь залить слезами всю квартиру.
Он понимает. Он друг. Пытается грозно сдвигать брови, но не может сдержать улыбки. Хорошо, соглашаюсь мысленно, мы посмотрим что-нибудь другое, но сказать об этом не успеваю, потому что где-то в кармане звонит телефон. Достаю его из пальто, продолжая улыбаться:
– Привет, Алиса.
Но голос в трубке дрожит и прерывается, Алисе больно, я чувствую это даже через кусок бездушного пластика. Поэтому моя улыбка растворяется без следа.
– Герман в больнице. Приезжай, пожалуйста, скорее!
Глава 3
– Весенний воин
АРСЕНИЙ
Конец ноября
Больничные коридоры. Они ассоциируются у меня с могильником. Квинтэссенция боли и горя. Вспоминаю, как замерял шагами точно такой же коридор меньше года назад, когда уходила мама, и все уже знали, что шансов нет, но по-прежнему на что-то надеялись.
Здесь тихо, как на кладбище. Только монотонно гудят лампы под потолком.
У кофейного автомата я сталкиваюсь с Лёней. У него в руках – два картонных стаканчика. Замечаю, как его трусит, и понимаю, что случилось что-то ужасное. По пути к палате, где лежит Герман, он рассказывает мне, что знает.