— Милосердие к еретикам? К слугам Тьмы, пьющим кровь младенцев? — Брат Бертольд едва заметно кивнул палачу. Тот невозмутимо взял небольшие щипцы, поднес их к жаровне. Металл начал быстро накаляться, сначала до темно-красного, потом до оранжевого свечения. Жар от жаровни волнами доносился до дрожащего дворянина. — Опишите их. Подробно. Их вид. Их привычки. Их… аппетиты.
Спасовский затрясся так, что цепи зазвенели. Он захлебнулся словами: — Граф… бледный… очень бледный! Холодный, как лед! Глаза… пустые, как у мертвой рыбы! Графиня… красивая кукла! Тоже холодная! Говорила только шепотом… когда он разрешал! Их прогулки… по ночам! Только по ночам! И запах… о, Господи, запах из их покоев! Сладковатый… как старая кровь! — Он умолк, заливаясь истерическими слезами, но так и не сказал главного – о ритуалах, о Викторе.
— А слуга? Виктор? — инквизитор наклонился вперед, его тень накрыла Спасовского. — Опишите его. Глаза. Руки. Что вы чувствовали, когда он смотрел на вас? — Палач поднес раскаленные докрасна щипцы совсем близко к обнаженной груди Спасовского, не касаясь кожи. Тот завизжал, как под ножом поросенок, забился в конвульсиях страха.
— Глаза! Его глаза! Как у северного волка! Серые… мертвые… бездонные! Он смотрел – и внутри все замерзало! Руки… руки были холодные, как могильный камень, даже в жару! И… и когда он злился… маска! Маска спадала! Лицо… не лицо! Тень! Звериный оскал! Клыки! — Спасовский захлебывался слюной и ужасом, слова вылетали бессвязно. — Он не человек! Демон! Из самой Бездны! Я видел! Клянусь всеми святыми! Он заставлял их! Он всем управлял!
Инквизитор кивнул палачу. Тот опустил щипцы. — А женщины? Графиня? Компаньонка Агнешка?
— Графиня… кукла! Его кукла! Агнешка… та ведьма! Глазами вертела! Захочет – и ты идешь куда она скажет! Видишь то, чего нет! Морок! Морок наводила! Она сбила с пути тех, кто гнался за нами! Я видел! — Спасовский, получив передышку, выпалил все, что мог, лишь бы от него отстали.
— Они давали вам деньги?
— Никогда для меня лично. Только на подкуп господ из Туллингена.
— Так вы признаете, что знаете их значительно дольше, чем только что признались?
— Страх, преподобный отец. Страх, который сильнее страха самой смерти. — Спасовский заскулил, осознавая, что он только что выдал себя и подписал свой смертный приговор.
В течение следующего часа Спасовский скуля и захлебываясь, выкладывал все, что знал сам, слухи и выдумки, в надежде смягчить свое наказание.
Жужа: Старшую тюремщицу привели следующей. Она была злобна и тупа, как обозная лошадь. Под грубыми вопросами и угрозами она сначала брыкалась, ругалась, называла инквизиторов «жопными псами». Но когда палач приложил раскаленную иглу к ее толстой щеке, ее упрямство лопнуло, как мыльный пузырь. Она завопила, подтвердила все, что сказал Спасовский, добавив жутких подробностей об «омовениях» графини и о том, как Виктор «разговаривал с тенями». Она клялась, что сама боялась Тельвисов, но служила из страха. Ее показания были грубы, полны ненависти и желания свалить вину на других, особенно на «колдунью Агнешку».
Гошпа: Молодая тюремщица была пуглива и глупа «как валенок». Ее легко сломали даже без серьезных пыток, лишь демонстрацией щипцов. Она ревела, путалась в показаниях, говорила что попало, лишь бы ее отпустили. Она подтвердила убийство молодых женщин в купальне графини, ради их крови, шепот Виктора по ночам - «как змеи шипели», но больше всего ее терзал «морок» Агнешки: — Она мне велела сказать, что видела графа на востоке! А я не видела! Я… я не хотела! Но она посмотрела, и я сказала! Все поверили! Она ведьма! Пусть ее сожгут! — Ее показания были бесполезным потоком слез, страха и глупости.
Ешку втолкнули в зал не волоком, а с презрительным пинком. Он был невысок, сух и жилист, как старая веревка, лет пятидесяти. Лицо – изрезанное морщинами, с мелкими, глубоко посаженными глазками, которые сейчас светились не страхом, а холодной, злобной упертостью. Он не походил на крепкого работягу – скорее на хищного паука. Следы грязи под ногтями и специфический, едва уловимый запах скотного двора, железа и старой, запекшейся крови, выдавали его прошлое свинаря. Но теперь он стоял перед судом не за это.
— Ешка. Бывший свинарь. Ныне – мясник по особому заказу, — произнес брат Бертольд, его голос был холоднее камня стен. — Говорят, ты мастерски режешь глотки. Особенно молодым девкам. Подвешенным за ноги. Для наполнения ванны твоим господам. Признавайся.
Ешка не опустил глаз. Уголок его тонкого рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Не страх. Злорадство. Он промолчал.