Факелы коснулись хвороста. С треском и шипением взметнулись языки пламени, сначала робкие, потом всеядные, яростные. Желто-красные столбы взвились к серому небу, сливаясь с багровыми отсветами на горизонте. Крики… Спасовского – пронзительный, животный визг, обрывающийся на хрипе. Жужи – хриплые ругательства, переходящие в нечеловеческий вопль. Гошпы – странный, певучий стон, словно колыбельная. Ешки – только глухой, протяжный стон, словно рев умирающего быка, и то ненадолго. Они потонули в реве толпы, в монотонном пении монахов, читающих отходную.
Волков чувствовал жар на лице, едкий запах горелого мяса и волос. Он видел, как Агнес содрогается всем телом под плащом. Она не смотрела на агонию. Она смотрела в пустоту востока, и ее шепот, едва слышный сквозь гул, достиг только его уха:
— Он знает, Яро. Демон. Он почувствовал их смерть. Как разрыв. Его ярость… она черная волна. Она уже бьется о стены этого города. Он идет сюда. За нами. За тобой… —
Архиепископ Ланна, наблюдавший казнь с высокого балкона, был доволен. Трибунал свершился. Его роль как столпа Веры подчеркнута. Он дал Волкову официальные полномочия Инквизитора для поимки главных злодеев.
Но в глазах Агнес, мелькнувших из-под капюшона, Волков прочел иное: костры не убили тьму. Они лишь разозлили древнего дракона. И следующая битва будет не в подземельях, а в самом сердце Швацца. Он повернулся, оставляя за спиной вонь горелой плоти и клубы пепла, уносимые ветром. Впереди были соглядатаи герцога Карла, Швацц и тень Виктора, ставшая осязаемой, дышащей ненавистью угрозой. Боль под ключицей пульсировала в такт его шагам, напоминая о цене пути. Дорога на восток, к новому витку смертельной игры, казалась бесконечной и ведущей в самое пекло.
Эшафот на площади Святого Себастьяна в Ланне еще дымился. Прах сожженных пособников колдунов ветер гнал по брусчатке, смешивая с грязью и соломой. Толпа, насытившись зрелищем, уже редела, унося с собой смятение страха и праведного гнева. Воздух висел тяжело: запах горелого мяса и волос, смолы и чего-то глубже, кислого – страха, впитавшегося в камни за века казней.
Агнес подошла к месту, где сложили обгорелые останки перед тем, как сбросить их в общую яму за городом. Инквизиторские служки, усталые и брезгливые, кивнули ей – она имела право здесь быть по высочайшему поручению архиепископа. Ее лицо, скрытое глубоким капюшоном простого шерстяного плаща, было бесстрастно. Она не глядела на обугленные черепа, на скрюченные пальцы. Ее интересовали лоскуты.
Она двигалась методично, как хирург или могильщик. Из складок плаща появились длинные щипцы из черненого железа и острый, тонкий нож. Она выбирала куски ткани, меньше всего тронутые пламенем: подмышечные вставки дублетов, внутренние подкладки плащей, кромки рукавов, прижатых к телу в последних судорогах. Ткань была пропитана потом страха, мочой агонии и тем, что искала Агнес – невидимым, неощутимым для обычного носа следом. Не просто запахом смерти, а холодным, гнилостным духом не-жизни, что окутывал слуг Тельвисов, словно невидимая паутина хтонического зла. Для нее, чьи чувства были отточены годами работы с ядами и гранями миров, этот след был осязаем, как гнилой зуб на языке.
Каждый вырезанный лоскут она не брала рукой. Щипцы переносили его в стеклянную банку с притертой горловиной, уже наполовину заполненную темной, вязкой смесью – настоем мха с могильных плит, пеплом бузины и каплями ее собственной менструальной крови, вещества, обладающего свойством задерживать тонкие энергии. Банка была обернута тонкой фольгой из холодного железа, никогда не касавшегося земли. Каждый новый лоскут, погружаясь в субстанцию, словно вздрагивал, а воздух над банкой на миг мерцал сизоватым туманом. Агнес плотно закупоривала банку после каждого добавления. Когда работа была закончена, банка, туго набитая пропитанными ужасом и тленом лоскутами, казалась теплой на ощупь, несмотря на холод железа. Она спрятала ее в глубь плаща. Запах праха и страха остался на площади. Настоящий трофей был при ней.
Глава 13. Встреча с Брунхильдой и сыном
Волков застал Брунхильду не в пышных покоях, а в скромной комнате северного крыла дворца. Воздух пах лавандой и старой древесиной. Она стояла у узкого окна-бойницы, скрестив руки на груди, взгляд устремленный не на серое небо Ланна, а куда-то вглубь себя, в прошлое. В ее прямой, гордой позе не было ни тревоги, ни ожидания – только достоинство, выкованное годами разочарований, и горечь, тщательно спрятанная под ледяной броней. Когда дверь скрипнула, она обернулась медленно, величаво.
Её фигура не изменилась: стройная, прямая, будто выточенная из слоновой кости. Взгляд ее – острый, как кинжал, – вонзился в Волкова, неся в себе груз всех невысказанных обид и невыплаканных слез. Но в уголках губ, столь знакомых ему, дрожала едва уловимая улыбка.
— Я думала, ты придёшь ночью, как тогда, — сказала она тихо, но голос её был насыщен жаром. — Но ты изменился. Или... стал тем, кем должен был быть.