--- Но ты всё же пришёл, --- голос ее был ровен, но в глубине звенел отзвук былой страсти, смешанный с горечью упрека. --- Как всегда --- когда уже всё кончено. Или когда начинается новая буря. Твой час.
Волков сделал несколько шагов внутрь, остановившись на почтительном, но небезопасном расстоянии. Сердце его сжалось тисками: перед ним стояла не просто женщина – стояли его молодость, его самая большая ошибка и его самая горькая потеря. Воспоминания нахлынули сокрушительной волной: тайные ночи в садах Ребенрее, шелковистый запах ее волос на подушке, и его собственный уход на рассвете, под предлогом долга, который тогда казался важнее всего. Горечь этого ухода стояла теперь между ними незримой, но непреодолимой стеной.
Волков подошёл ближе. Их руки не коснулись, но воздух между ними будто дрожал.
— Нет, Брунхильда. Я стал тем, кем ты когда-то во мне увидела. Но я запоздал... слишком запоздал.
--- Я не знал, найдёшь ли ты в себе… милосердие меня видеть, --- сказал он, голос слегка хриплый. --- После всего… после того, как я сломал клятву, данную не на словах, а здесь, --- он прижал кулак к груди, --- остаться рядом.
Брунхильда не ответила сразу. Она сделала шаг, потом еще один, сокращая дистанцию. Их взгляды сцепились, как клинки в поединке. Но вместо удара она подняла руку – изящную, но сильную – и кончиками пальцев, чуть дрогнувших, коснулась его щеки, шрама, которого не было в их прошлом. Прикосновение было легким, как дуновение, но обжигающим.
--- Я не прощала тебя, Яро, --- прошептала она, и в шепоте этом была сталь. --- Но и не вычеркнула. То, что было между нами… оно не умерло. Оно болит. Как незажившая рана. И, может быть, больнее именно потому, что живет.
Они стояли так близко, что он чувствовал тепло ее тела, знакомый, но чуть изменившийся за годы аромат. Молчание висело между ними, густое, насыщенное всем несказанным – любовью, ненавистью, тоской, недоверием. В нем было больше правды, чем в тысяче слов. Потом Брунхильда резко, почти отталкиваясь, отвернулась к окну, скрывая лицо.
--- Ты видел его? Нашего сына?
Волков кивнул. Гордость, смешанная с щемящей болью упущенных лет, прозвучала в его голосе:
--- Видел. Он… превзошел все ожидания. Ум – острый, пытливый. Характер – прямой, как клинок. В нем… не только твою стать и мой нрав. В нем есть искра… что-то большее. Но он молод, Брунхильда. Зелен. Ему нужен не только учитель фехтования. Ему нужен… отец. Чтобы стать не просто графом. Чтобы стать мужчиной. Лидером. Тем, кто сможет нести свой крест.
Брунхильда замерла, ее спина напряглась. Потом она резко обернулась, глаза сверкали, но не слезами – гневом, страхом, материнской яростью:
--- Ты хочешь забрать его? В Эшбахт? В твою проклятую войну? В твою игру с архиепископом и Тельвисами? Чтобы он стал пушечным мясом для твоих амбиций?
--- Не забрать, --- Волков сделал решительный шаг вперед, его голос зазвучал твердо, почти как на поле боя. --- Принять. Под свое имя. Под свою защиту. Дать ему не только меч для атаки, но и щит – знания, опыт, понимание мира и людей. Дать ему наследство, которое не ограничивается замком и титулом. Наследство чести и ответственности. Я не могу вернуть ему детство. Но я могу дать ему будущее, достойное его крови. Нашей крови.
--- А если он откажется? --- выпалила она, и в глазах ее читался ужас перед этой возможностью. --- Он не знает тебя! Для него ты – призрак из маминых рассказов! Тень, бросившая нас! Что ты ему скажешь? Что оставил его ради «великого долга»? Ради того, чтобы стать пешкой в руках архиепископа? Ты думаешь, он поймет это?
--- Я скажу ему правду, --- голос Волкова понизился, стал глухим от тяжести признания. --- Всю. Что я был слаб. Что выбрал путь, который казался мне единственным тогда. Что сожалею… каждый день, каждый час. Но что теперь я здесь. И готов быть рядом. Делить его путь. До конца. Каким бы он ни был. Я не прошу его любви. Я прошу… шанса.
Брунхильда долго, очень долго смотрела ему в глаза, словно ища на дне его души последнюю искру правды или обмана. Взгляд ее был безжалостным судом. Потом, медленно, словно под тяжестью невидимой ноши, она кивнула. Один раз. Решительно.
--- Тогда… возьми его. --- Голос ее сорвался на шепот. --- Но клянись мне. Клянись его жизнью, его душой. Не смей сломать его! Не смей убить в нем то светлое, что я берегла все эти годы! Его честность! Его веру в людей! Если с ним что-то случится из-за тебя… --- Она не договорила. Но в ее взгляде, полном материнской ярости и бесконечной печали, было все: обещание мести, которой не будет конца, и горе, которое сокрушит все.
Когда они, наконец, сошлись, поцелуй был не вспышкой страсти, а горькой клятвой и примирением одновременно. В нем не было юношеского пыла, но была глубина прожитых лет, боль утрат и хрупкая надежда. И в этот миг не было ни стен дворца, ни прошлого, ни интриг архиепископа. Была только ночь за окном, пахнущая ладаном из собора и далеким, едким запахом пепла с площади.
Они лежали рядом, не говоря, пока вечер не сгустился в тени. Ни один из них не хотел подниматься первым.