Когда рыбак отплыл, Николай Кораблев, одевшись, сел на камень и грустно произнес:
Вот и покупались мы с вами.
Да-а,— крепко и жадно затягиваясь папироской, протянул Лукин и, поднявшись со скамьи, добавил: — Пошли! Застынем,— и, не дожидаясь ответа, побежал, подпрыгивая, вихляя, как это делает заяц, вскочив с лежки после морозного дня.
В гору по утоптанной тропе они некоторое время шли молча, затем Лукин попросил:
Рассказывайте про деда-то, может, забуду про островок: такой ужас меня охватил там — будто я упал в глубокий, темный колодец. До чего человек становится бессилен... Ну, рассказывайте.
A-а! Про деда? Хорошо,— согласился Николай Кораблев, думая о своем: «Как в голове-то у меня ноет. Конечно, об этом никому не надо говорить, не то задержат тут и опять положат в больницу. До Москвы доберусь, и уж если у меня снова откроется, то лягу там»,— передохнув, приостановившись, он заговорил: — Расскажу... Однажды дед мой с поля вернулся необычайно рано; не раздеваясь, лег на кровать, затем созвал нас всех и сказал моему отцу: «Степашка, поди-ка принеси мне полбутылочку. Устал что-то. Ведь восемьдесят два мне стукнуло». А когда отец принес водку, он добавил: «Налей. Стакан чайный,— и, выпив, снова протянул стакан отцу.— Еще налей. Мне половиночку, себе остатки,— чокнулся, выпил, несколько минут полежал молча и, глядя только на отца, произнес: — Вот. Отхожу, сынок». Мы было заплакали в голос, особенно мать, дед на нас цыкнул: «Молчать! Не с вами речь. Нареветесь, когда в гроб положите, а сейчас дайте оделе,— и снова к отцу: — Отхожу, сынок. И ты норови умереть так, чтобы с ног — и в гроб. Дед мой с ног свалился не в гроб, а за печку. Шесть лет пролежал, гнить начал. Суровая статья крестьянская, сынок: не хочешь с ног в гроб, ну гнить на корню будешь. Так уж лучше по-моему, чтобы душу другим не выматывать»,— затем он рассказал про хозяйство: когда корова отелится, какие в поле загоны надо убирать первыми, где какая земля, на ком женить меня, хотя мне было всего пять лет... и отошел.— Николай Кораблев смолк, а Лукин задумчиво произнес:
Жестокий закон — с ног в гроб. Вы правы, я этого не знаю. А как ваш отец?
Жив. На Волге, в колхозе. Ему тоже уже под семьдесят.
И работает до сих пор?
Руки трясутся: отмотал на печном деле.
Чего же вы его к себе не пригласите? Или тоже суровый закон — с ног и в гроб?
Приглашал. Приедет, бывало, в Москву, поживет месяц-другой и затоскует: «Домой». Я ему: «Чего тебе там делать? Тут тебе и постель, и стол, и уважение, и водка». Водку любит.
Много пил?
Однажды я его спросил: сколько, мол, ты отец, за свою жизнь выпил? «Цистерны четыре»,— ответил он.
Эх ты! — удивленно произнес Лукин,— Это ведь целое озеро. А как же он там, в колхозе, если руки трясутся?
Я ему помогаю, но ему еще и трудодни пишут. Раз спрашиваю: «За что тебе трудодни пишут, работать ведь не в силах?..» — «А я, слышь, так — будоражу, народ: поднимусь чуть свет и в одну бригаду, в другую, за ребятишками приглядываю... ну, меня наразрыв. За это и пишут трудодни». Он прекрасный рассказчик. И жить ему хочется. Ох, как хочется ему жить! Но это не бескрылый селезень.
Чего вы сегодня меня ковыряете? Пошли «попьянствовать», а вы?..
Ковыряю потому, что жить хочется! Жить! Жить! Жить! Всем нам хочется жить — сознательно, честно, трудолюбиво. Жить больше, дольше и обильнее, чем тот ворон, о котором говорил Горький. Ковыряю вас так потому, что вы моя опора: я на вас покидаю завод, весь рабочий коллектив, который... который борется за мир, другими словами — за жизнь,— Николай Кораблев остановился на вершине горы и, глядя на далекие гребни Уральских хребтов, окутанные утренней синевой, добавил: — Смотрите, какие богатства у нас! Нам их надо освоить. И мы их освоим, чтобы жить. Но, черт возьми, как нам все трудно достается, в какие круговороты мы попадаем!
А я уверен, наши потомки будут завидовать нам,— сказал Лукин и пошел через перевал.
Николай Кораблев подумал: «Вот когда ему надо сказать»,— и тихо произнес:
Если победим.
Но это тихое прозвучало для Лукина, как гром.
А вы что же, сомневаетесь? — Лукин повернулся к Николаю Кораблеву и зло, в упор посмотрел в его карие глаза.
6
Через открытое окно в комнату вплывало утро, неся с собой пряно-горьковатые запахи гор и полей. Временами легкий ветер бросал н.а подоконник, на ковровую дорожку серебристую пыльцу сосен, где-то пронзительно вскрикивал голодный ястребенок, гукал паровоз-«кукушка» и скрипела расщепленная бурей береза.
Все это было обычное: и скрип березы под окном, и гуканье паровозика и, тем более, отдаленный говор завода; однако Николай Кораблев при всяком резком звуке, особенно, когда вскрикивал голодный ястребенок, еле заметно вздрагивал.
Странно,— проговорил он,— странно: все звуки стали какие-то тревожные.
Лукин сидел за столом и, как всегда, перебирал тонкими пальцами папиросы в портсигаре.
Война,— сказал он, посматривая на директора, ожидая от него ответа, все еще недовольно хмурясь, готовясь дать самый резкий отпор.
