Да. Война,— согласился Кораблев и, встав из-за стола, направился было к карте, такой же, какая висела на стене в его кабинете.— Да, война,— еще раз подчеркнул он и смолк.
На пригорке, в молодом ельнике запела женщина:
Брошу плакать и печалиться,
Перестану горе горевать:
Моя молодость загубленная...
Оборвала и глухо зарыдала, видимо, уткнувшись лицом в ладони.
Николай Кораблев неприязненно поморщился, ожидая, что вот сейчас появится и сама Варвара Коронова. Ну да, ведь это плачет она. И как ей не стыдно: ревет прямо под окном. Черт знает что может подумать Лукин.
Вы ведь скоро вернетесь, Николай Степанович?
Возможно, через месяц-полтора,— и Николай Кораблев глазами поблагодарил Лукина за то, что тот как бы не слышит плача Варвары, затем подошел к карте и торопливо заговорил, чтобы отвлечь внимание от того, что происходило за окном: — Видите, какой кусок они отторгнули у нас?
Линия фронта, отмеченная булавками с красными флажками, тянулась с севера, огибая Ленинград, спускалась к Ярцеву, Вязьме, шла на Брянск, Орел, Белгород, Харьков и у Таганрога падала в море.
Да-a. Огромный кусок,— с тоской подтвердил Лукин.
Если бы просто кусок. А то ведь тут заводы, фабрики Белоруссии, Киевщины, Днепропетровска, Николаева, Донбасса. Это миллиарды рублей и пятьдесят — шестьдесят миллионов жителей.
Лукин встал из-за стола и нервно прошелся.
Николай Степанович! Ведь вам известно, я нетерпим: в этом отношении для меня все равно — кто: директор ли завода, нарком ли, или рядовой рабочий. Вы там, на горе, говорили одно, а теперь — чего крутите? Вы сомневаетесь? Смотрите, поссоримся и надолго,— маленький, невзрачный Лукин вдруг стал ершистый и наступательно сильный.
Николай Кораблев еле заметно улыбнулся, говоря про себя: «Люблю же я его»,— и резко произнес:
А вы верите?
Да. Верю.
Вера — штука хорошая,— в карих глазах Николая Кораблева блеснули искорки превосходства.— Хорошая штука — вера,— повторил он и вдруг со всей силой обрушился на Лукина: — А помните, как Филипп Македонский сокрушил Афины? Афины представляли собой культурнейший центр, в Афинах жил знаменитый философ и оратор Демосфен. Так вот этот самый знаменитый Демосфен выступал против полудикаря Филиппа и вселял веру в народ. Веру-то вселил, а не вооружил... и Филипп вскоре наголову разбил афинян, а разбив, напился пьяный и стал плясать среди трупов побежденных.
Вы что ж, ждете, что гитлеровцы будут плясать среди наших трупов?
Я не жду... и не хочу... но они уже пляшут вот здесь — в Донбассе, на Украине, в Белоруссии, да и по всей Европе. Бросьте трепаться и поймите: они пропляшут по всей нашей стране, если мы только и будем долдонить: «Победим, победим» — и ничего не будем делать для победы. И еще поймите...
Знаете что,— вскрикнул Лукин,— таким тоном не говорят даже с самыми близкими друзьями... а я не давал вам права так говорить со мной!
Ох,— со стоном охнул Николай Кораблев, видя, как Лукин позеленел, и, быстро подсев к нему, обнял его за худенькие плечи, затряс, говоря мягко: — Простите. Простите меня, пожалуйста. Ведь я вас люблю. Ну и простите. И поймите, я на вас покидаю то, без чего победить нельзя,— завод. Да. Да. На вас,— ответил он на мерцающий взгляд Лукина.— Альтман остается моим заместителем. Он человек умный, даже талантливый, но маленечко самодур: он не верит в силу коллектива, у него много ячества. Вот я вас и прошу: ни под каким видом не давайте Альтману расшатывать коллектив. Расшатаете рабочий коллектив — этим самым нанесете страшный удар заводу, а без завода вся ваша вера в победу — брехня.
В комнату в легком розовом платье вошла Надя. Она знала, что это платье нравится Николаю Кораблеву, и намеренно надела его. Поставив на стол чайник, стаканы, варенье и холодную закуску, она недовольно сказала:
Шумите очень, Николай Степанович. Вредно вам это: вон жила на виске как надулась,— и, разливая чай, по-девичьи грустно добавила: — Вот теперь и останется ваш чайник сиротой, а с ним вместе и я.
Николай Кораблев потер лицо ладонями, особенно крепко виски, и только тут до него дошли последние слова Нади, и он, не то сердясь, не то обижаясь, сказал:
Чего это ты, Надюша, как над гробом?
Та перепугалась.
Что вы, что вы, Николай Степанович? Я просто хотела... Ну, сами знаете, как мне здесь одной-то...
Дверь медленно отворилась, и через порог переступила Варвара Коронова. Она вошла в комнату, не постучавшись, словно тут постоянно жила, и невидящими глазами посмотрела вокруг. Увидев Николая Кораблева, она качнулась к нему, всплеснула руками и, как бы пробуждаясь, воскликнула:
Как же это... уезжаете!..
«Вот сейчас ее и надо оборвать»,— подумал Николай Кораблев, но, сознавая, что поступить так не в силах, мягко произнес:
Я ненадолго, Варвара. Садитесь, попейте с нами чайку,— и пододвинул ей стакан с чаем.
Варвара осторожно села на краешек стула. Была она столь же красива, как и всегда, но теперь нескрываемая тоска придала всему ее лицу, глазам особую женскую притягательность.
«Как она похожа на Еву Микеланджело: да, вот от таких заселяется земля»,— подумал, мельком глянув на нее, Николай Кораблев.
