«Бабочка пошла в открытую»,— рассматривая ее всю, решил, уже остывший, Лукин.
А Варвара не знала, что делать, как вести себя. Она даже спохватилась, что напрасно села за стол, за которым сидят директор завода и парторг, но эта неловкость в ней тут же пропала, и ею снова овладела непреоборимая тоска: «Уезжает, уезжает»,— твердила она про себя, понимая, что бессильна удержать его. Да вряд ли она и хотела этого — удержать. У нее уже давно пропало то открытое, обнаглевшее. Теперь она просто хотела видеть его, слушать его, смотреть на него. И вот он уезжает. Возможно, что именно она, Варвара, единственная, своим сердцем почувствовала: Николай Кораблев уезжает не на месяц-полтора, а надолго, очень надолго или, как она в столовой сказала, «навовсе». И наступают последние минуты: скоро подадут машину, он сядет рядом с шофером, и машина унесет его в неведомые для Варвары края. А Варвара останется одна. Одна! Разве кто здесь поймет ее тоску и разве кому можно будет сказать об этой тоске? Ведь это только он понимает ее, бережет ее... и уезжает. Не зная, что сказать, она торопливо проговорила:
Вы моего брательника помните, Николай Степанович? Он зимой к вам приходил?
Да, да. Помню.
В Москве он теперь. Поклон ему передайте.
Да где же я его там увижу?
Чай, на базаре.
Николай Кораблев еле заметно улыбнулся, думая: «Сколько непосредственности в ней».
Лукин засмеялся.
Ты, Варвара, полагаешь, что Москва, как и Чиркуль: вышел на базар — и всех увидел.
Варвара вспыхнула, умоляюще посмотрела на Кораблева, и тот, чтобы сгладить ее смущение, сказал:
Обязательно. Непременно передам поклон вашему брату. Разыщу и передам,— и, ругая себя: «Зачем я с ней так? Надо погрубее. Ведь я укрепляю в ней то, что есть, а оно мне не нужно... не нужно».
И вдруг все то же беспредметное раздражение, которое за последние дни мучило его, снова овладело им.
Собираться надо, Надюша,— сказал он и, подняв с пола чемодан, поставил его на стул, затем посмотрел на белье.
Белье, приготовленное, отутюженное заботливыми руками Нади, лежало на подоконнике. Николай Кораблев хотел было взять одну из стопочек, но в эту минуту к крыльцу коттеджа подкатила машина, и со всех сторон потянулись люди.
Первым в комнату вошел Альтман. Обеими руками поправляя прическу с затылка, как это делают женщины перед зеркалом, он, необычайно поблескивая глазами, выпалил:
У нас на заводе, Николай Степанович, утверждают, что вы уезжаете «навовсе». Правда, нет ли?
Во всем поведении Альтмана: в его торопливости, в том, как он быстро поправлял прическу, как сел, закинув ногу на ногу,— во всем было что-то подчеркнуто ненатуральное.
«И чему это он так радзется? — подумал Николай Кораблев, продолжая складывать белье в чемодан.— Что я ему, шоколадку, что ль, подарил? Я ему оставляю завод — корабль в открытом море: может быть тишина, а может быть и буря. А он прыгает, как козлик»,— и вслух, через силу сдерживая себя, как будто речь шла о пустяке:
Вы ведь знаете решение наркома: я еду на полтора месяца. Зачем же всякие сплетни подхватываете?— И, чтобы приглушить в себе вскипевшее раздражение, он приложил к лицу чистое полотенце, от которого пахло утюгом.
Альтман, все так же поблескивая глазами, чему-то радуясь, как бы желая, чтобы Николай Кораблев уехал «навовсе», громко сказал:
Народ утверждает.
Народ? А сплетни кто, по-вашему, несет? Камни, что ль? Народ? Не трогайте его: он этого не говорит,— и Николай Кораблев страшно обрадовался, когда в дверях увидел Евстигнея Коронова и Ивана Ивановича Казаринова.
Иван Иванович был одет по-праздничному: в сером наглаженном костюме, в фетровой шляпе, при галстуке «черная бабочка», в руке грубо сделанная, но дорогая палка из самшита. Евстигней Коронов тоже был весь «прибран»: на нем синяя спецовка, волосы на голове расчесаны — от макушки во все стороны, но они все равно непослушно кудрявились, как на выкупанном ягненке.
Глянув на Ивана Ивановича, Николай Кораблев протянул:
О-о-о! Вы просто джентльмен.
Иван Иванович, поздоровавшись, сел н.а стул и уронил голову на грудь.
Чую, уезжаете вы надолго, и хочу, чтобы запомнили меня: в простом одеянии я вам приелся.
Да что это вы все заладили: «Чую, чую!» Вы инженер, а «чую»,— сердито проворчал Николай Кораблев.
Инженер без «чую» — все равно что топор: тот не чует, что рубит — дерево или голову.
Евстигней Коронов зашипел было на Варвару:
Кши отсюда,— но, увидав, что та сидит будто неживая, смутился и, дернув ее за рукав, мягче добавил: — Шла бы. Эй, Варвара! Ребенок плачет,— и вдруг затрещал на все лады, вырывая чемодан из рук Николая Кораблева.— Посиди. Посиди,— трещал он.— Ты, хозяин, посиди, на своих деток погляди. А мы тебя соберем, советом помогем, бельишко уложим и доброту свою умножим! — кричал он, тиская в чемодан белье, хохоча, заражая всех.
А комната заполнялась все новыми и новыми людьми — шли инженеры, начальники цехов, мастера, среди них и Степан Яковлевич.
Степан Яковлевич хотел было отправиться к Николаю Кораблеву в рабочей блузе, но Настя настояла и обрядила муженька в новый коричневый костюм.
