Ураган полностью

Клэр решительным шагом выходит из палаты. Итиро вслушивается в эхо от цоканья ее каблучков. Звук удаляется по коридору.

Если б она обратилась к нему хотя бы еще раз, он бы заговорил.

Идут дни. Итиро погружен в кромешную тьму. При этом у него обостряется обоняние, и он куда острее начинает ощущать запахи, стоящие в госпитале, – и терпкий аромат антисептика в его палате, и дым от горящей соломы, который тянется с рисовых полей по вечерам, и запах навоза, который везут по утрам крестьяне на скрипучих телегах.

Острее становится и слух. До него то и дело доносятся шаги медсестер, звучащие резко, как пистолетные выстрелы, шелест одежды персонала из местных, глухое бряцанье колокольчиков, отмечающее начало и конец смен.

Его язык куда менее чувствителен. Итиро едва может отличить на вкус кашу, что подают на завтрак, от картофельного пюре, которым его кормят на ужин. Вкуса таблеток, которыми его кормят, он тоже не ощущает – они для него словно из мела.

В течение недели к нему еще два раза наведывается офицер, который пытался поговорить с ним в тот день, когда летчик пришел в себя. Он снова и снова пытается допросить Итиро, причем каждый раз это происходит под присмотром Клэр.

В ходе допросов Итиро продолжает хранить молчание. Он и так слеп, так что ничего не теряет, заодно симулируя и глухоту. После третьего допроса с неизменным нулевым результатом Селвин спрашивает Клэр, когда Итиро можно будет перевести в лагерь для военнопленных.

– Ну ты же сам видишь, что он еще не выздоровел. Мы даже пока не можем снять повязку с его глаз.

Итиро получает резкий тычок под ребра, судя по ощущениям – дубинкой. От боли он издает сдавленный стон.

– По мне, так он в полном порядке.

– Даже если б это было и так, с чего ты думаешь, что он вдруг начнет понимать английский? Ума не приложу, к чему эта спешка.

– Клэр, ты ведь должна понимать, что брак с Дрейком не дает тебе никаких особых привилегий. Если ты себя так ведешь из-за того, что случилось в Рангуне…

– Дело вовсе не в этом, – обрывает его Клэр. – Я просто как врач высказываю свое профессиональное мнение. Я на твоей стороне, Селвин. Согласись, если я выпишу его раньше, чем нужно, он через пару дней снова окажется здесь. Я просто экономлю тебе время.

Раздается шелест бумаги. Селвин достает какой-то документ.

– Здоров он или не здоров, мне совершенно нет дела. Через неделю мы заберем его к себе, а потом переведем в Дели – там его тоже будут допрашивать.

– Это слишком рано.

Голос Селвина становится мягче:

– Слушай, Клэр, я тебя понимаю. Ты на него смотришь и думаешь, что это чей-то сын или брат. Но ты ведь даже представить не можешь, что эти японцы творят. А я это видел своими глазами. Думаешь, раз он летчик, так он невиновен? Как бы не так. У него, как и у всех остальных, руки по локоть в крови.

На это Клэр отвечает ледяным тоном:

– Я знаю, что они творят, Селвин. Я это вижу каждый день. И вообще, разве ты забыл, почему нам пришлось бежать из Бирмы? Повторяю, он еще не поправился.

– Я тебе всё сказал – у тебя неделя, и точка, – Селвин уходит.

Тянутся секунды. Совершенно неожиданно Клэр в отчаянии шепчет в ухо Итиро, вызывая у него дрожь:

– Если вы не заговорите, я ничем не смогу вам помочь. И мне придется отдать им ваш дневник.

Он давно не говорил на английском. Все его навыки общения на этом языке, словно застарелый механизм, покрылись слоем ржавчины.

– Почему вы хотите мне помочь?

Клэр снова придвигается поближе, окутывая Итиро ароматом лаванды и солнца:

– Я знала! Я так и знала!

Она развязывает веревки на его запястьях, и он чувствует покалывание в руках, когда туда устремляется кровь. Клэр сует ему что-то. Пальцы Итиро пробегают по знакомой твердой теплой обложке, ощупывают рифленое изображение цапли, расправившей в полете крылья. Она изображена так, что вид на нее будто бы сверху. Кончики крыльев почти смыкаются над головой, образуя изящный круг, а белые перья напоминают лепестки хризантемы.

Отец купил ему эту тетрадь для записей, когда Итиро навещал родителей в Токусиме – за месяц до того, как уйти в армию.

Летчик вздыхает и протягивает дневник туда, где сейчас должна находиться Клэр.

– Спасибо. Вы не могли бы пока хранить его у себя? В нынешнем моем состоянии он мне без надобности.

Она забирает дневник.

На следующий день он слышит звуки шагов, приближающиеся к палате. Поступь незнакомая. Тяжелая. Явно идет мужчина. Им оказывается доктор, который говорит, что настала пора снять повязку с глаз.

– В результате взрыва пострадала сетчатка, – говорит врач своему коллеге, присутствующему в палате. – Мы сделали всё, что смогли, чтобы спасти ему зрение, но будет ли он видеть или нет после того, как мы снимем повязку, знает лишь Всевышний.

Пальцы, касающиеся лица Итиро, толще и грубее, чем у Клэр, но всё равно нежные. После того как повязку снимают, летчик по-прежнему держит глаза закрытыми.

– Можете попытаться открыть глаза, – говорит врач. – Мы опустили жалюзи.

Итиро не реагирует, и доктор чуть постукивает пальцем по векам, показывая японцу, что он от него хочет.